— А за оскорбления его никак не привлечь? — спросил Стас, невольно сопереживая женщине, которой не посчастливилось оказаться в такой ситуации.
— Он же не нас оскорбляет, — ответила Светлана с явным отвращением к должнику. — Но каждый раз у него жена и шлюха, и бомжиха, и воровка, и истеричка. Однажды она на взыскание поехала с нами — так убежала в слезах…
— А уклонения тут точно нет? — спросила Лава. — И злостность просматривается, мне кажется.
— Нет, не думаю, — покачала головой пристав. — Понятно, что он хочет жену помучить, но формально с ним ничего сделать нельзя: есть смс, подтверждающие, что он звал взыскательницу за деньгами, но они просто как бы разминулись… Если и попробовать привлечь — он будет обжаловать. Соседи не идут в свидетели, что он на самом деле дома и нарочно жену не пускает: он мужик скандальный, может ночью и колеса у машин проколоть. Никто не хочет связываться. Вот мы и катаемся сюда по четыре раза в год. Имущества на нем никакого не записано, чтобы можно было подкопить долг, а потом арестовать. Все имущество на его родителях. Придраться не к чему — родители у него небедные, им есть на что купить и машину, и квартиру…
— А сейчас он точно дома?
— Думаю, да. Такое ощущение, что он всегда дома, — кивнула пристав. — И нам, в отличие от жены, двери всегда открывает.
— Скорей всего, он зарабатывает ставками на спорт, а деньги выводит на подставных лиц, — предположила Лава.
Светлана только развела руками:
— А что тут можно сделать? Работать должник не обязан, обязан только платить по судебному решению.
— Какой это по счету выезд к должнику? — деловито начала расспросы Лава и быстро застрочила в блокноте. — А сумма долга какая? А когда поступил исполнительный лист?… А ограничительные меры какие-то накладывались?
До этого был адрес, где живут явно люди небогатые, а говоря прямо — и неблагополучные, с окурками и бутылками под балконами, с покосившимися скамейками и такими заржавевшими детскими качелями, что оставалось лишь надеяться на благоразумие родителей, которые детей сюда не приведут. А следующий дом оказался новый, красивый, с ухоженными газонами.
Когда вся большая компания — судебный пристав, пристав по соблюдению законности и порядка, Стас и Лава — поднялась в квартиру должника, на лице журналистки будто бы не было того отвращения, которое Стас только что видел, когда Светлана рассказывала, как должник мучает жену. Главная подозреваемая демонстрировала удивительные перемены облика: разгладилась морщинка между бровями, угрюмо опущенные уголки губ приподнялись, а глаза стали как будто даже больше и наивнее. И вот уже все видят не раздраженную недовольную девицу, а милую и доброжелательную.
Должник, круглолицый неприятный мужик в дорогих спортивных штанах, но с голым торсом, поначалу заявил, что журналистов в квартиру не пустит. Но когда Лава мягко и даже приветливо попросила рассказать, чем плоха его жена, вдруг посторонился. Лава тут же проскользнула внутрь вслед за приставами. Алиментщик достал заранее приготовленные деньги и начал рассказывать:
— Я всегда был человек добрый, отзывчивый… Парень, не ходи дальше, у меня и так столпотворение, — это Стасу, который остался стоять в прихожей, но видел, как пристав села за кухонный стол заполнять бумаги, а Лава скромно встала в уголке. — Вот деньги, можете пересчитать, всё до копейки, — это уже Светлане. — Встретил эту курицу… Забитая, тупая, из какой-то деревни, и мне ее жалко стало… Думал, пусть у меня поживет немного — будет кому еду готовить и в квартире прибираться. А она хитрая оказалась, взяла и забеременела…
— А почему вы не выбрали более достойную девушку? — невозмутимо интересовалась Лава. Поразительно, но на ее лице явственно читалась симпатия к собеседнику! Словно они беседуют о поэзии Серебряного века и читают друг другу любимые стихи.
— Достойные только кажутся такими, — охотно ответил мужик. — А на деле у всех запросы… Все феминистки стали — по дому помогай, с ребенком помогай… Я решил: пусть будет бесприданница, но без запросов. Если что не по мне — голая пришла, голая уйдет.
— То есть она вообще не вкладывалась в совместное хозяйство?
— Нет, конечно! Что ей было вкладывать? Работа копеечная.
— И по дому она ничего не делала?
— Делала, конечно, — удивился должник. — Всю женскую работу, как положено. Я сразу сказал: чтобы было чисто, наготовлено, поглажено, постирано. Увижу на унитазе хоть пылинку — носом натычу… А в койке чтоб…
— Павел Сергеевич, можно без пошлостей? — перебила пристав Светлана. У нее, в отличие от Лавы, никакой симпатии на лице не читалось.
— Может, журналистам интересно! — возмутился он. — Я в своем доме могу говорить что хочу!
— Мы в газетных публикациях темы половых отношений обычно не затрагиваем, чтобы нас не оштрафовали, — мягко сказала Лава. — Сейчас с таким контентом очень строго.
— Так вы про это писать собрались, что ли⁈ — вскочил хозяин.
— А вы для чего это рассказываете? Я же представилась…
— Да просто для понимания! Идите-ка отсюда!
— Павел Сергеевич, я напоминаю вам об ответственности за уклонение от уплаты алиментов на несовершеннолетнего ребенка, — мрачно сказала пристав. — Вот здесь подпишите, что вы предупреждены.
— Предупрежден, не волнуйтесь, — огрызнулся должник и двинулся к Лаве. — Эй, лохматая, а ну-ка диктофон отдай…
Было интересно, сможет ли Лава провернуть фокус, как в кафе, и на этот раз, но пристав по обеспечению порядка не шелохнулся, чтобы защитить журналистку, а Лава вдруг оглянулась и так пронзительно посмотрела своими зелеными глазищами, что Стас, не успев себя остановить, шагнул вперед и преградил хозяину квартиры путь.
— Руки от девушки уберите, — сказал он тем особым холодным непререкаемым тоном, каким говорят только представители власти, а никак не студенты-стажеры. Мужик встретился с ним взглядом и, видимо, прочел там что-то, что его обеспокоило.
— Проваливайте из моей квартиры, — велел он, наконец. — Будете писать про меня — в суд подам.
Стас был рад, когда они все оказались на улице. Светлана бормотала, с каким удовольствием она бы отправила этого Павла Сергеевича мести улицы за злостное уклонение от уплаты алиментов или хотя бы наложила арест на имущество, чтобы он сам побегал на прием к приставам, а не они за ним.
— Спасибо за поддержку, — сказала Лава Стасу и с наслаждением вдохнула свежий воздух. Светлана вынула из сумки пачку сигарет.
— Опасная у вас работа, — подал голос пристав по обеспечению порядка — мощный мужчина с дубинкой. — А если бы он отобрал диктофон?
— Я бы расстроилась, — сухо ответила Лава. Необязательно было родиться колдуном или экстрасенсом, чтобы понять: она тоже считала, что вооруженный человек в форме должен был за нее вступиться хотя бы потому, что статья в газете будет про работу приставов. — Но вообще это обычная история. Сначала журналисту выкладывают всё, как есть, а потом спохватываются: «Только об этом не пишите!» Как будто журналисту эти откровения нужны для расширения кругозора.
Пристав поспешно сделала несколько затяжек и, затушив сигарету, бодро скомандовала:
— Давайте поскорее закончим с последним адресом! Может, ты не поедешь, Лава? Там барак нехороший.
Видимо, они были давно знакомы и не первый раз работали вместе. Стас бы тоже уже прекратил это нудное шныряние из дома в дом, где их не ждут.
— Нет, пока мало информации, — заупрямилась Лава. — Ты же говорила, что в бараке будешь описывать имущество у охотника — чучела, рога лося, шкуры. Хоть что-то для репортажа.
— А, точно, ты хотела посмотреть, — согласилась Светлана. — Ладно, едем. Я должника уведомляла, обещал быть дома. Но тогда вы с коллегой и понятыми при описи будете. Мы других там не найдем.
Последний адрес был на самом краю города — двухэтажный длинный деревянный дом не меньше, чем столетней давности. Окрестные деревяшки выглядели нежилыми, а старый киоск на углу двух улиц уже начали разбирать какие-то хозяйственные люди: это и стройматериалы, и металл.
