Утро приходит с ощущением разбитости и глубокой, животной усталости. Я открываю глаза, и первое, что вижу — его руку на моей талии. Тяжелую, властную, даже во сне не выпускающую меня из-под контроля. Его дыхание ровное, лицо расслаблено. В свете, пробивающемся сквозь щели штор, он кажется почти... обычным. Почти.

Я осторожно пытаюсь отодвинуться, но его рука мгновенно сжимается, притягивая меня обратно, к его теплому телу.

— Никуда, — бормочет Всеволод спросонья, голос низкий, хриплый. В нем нет приказа, лишь сонное утверждение факта.

Я замираю. Сердце бешено колотится. Прошлая ночь обрушивается на меня водопадом воспоминаний — его прикосновения, его шепот, его... одержимость. Стыд и что-то темное, горячее, неподдельное борются во мне.

Он просыпается. Я чувствую это по изменению его дыхания, по напряжению мышц. Его глаза открываются, и взгляд, еще мутный от сна, фокусируется на мне. В нем нет ни нежности, ни сожаления. Лишь привычная оценивающая холодность, но теперь под ней сквозит что-то новое — удовлетворение хищника, насытившегося добычей.

— Утро, — констатирует он, убирая руку и садясь на край кровати. Его спина передо мной — мощная, испещренная тонкими белыми линиями шрамов. Истории, о которых я ничего не знаю.

Всеволод встаёт, натягивает халат. Не предлагает мне помощи. Не оглядывается.

— Через сорок минут завтрак, — бросает он через плечо, уже уходя в ванную. — И проверь почту. Пришли свежие данные по Макарову.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна посреди смятых простыней, пропахших им и мной. Тело ноет при каждом движении, напоминая о вчерашнем. Я чувствую себя опустошенной. Выпотрошенной. Он взял то, что хотел, и даже больше, а теперь возвращается к привычным ролям — хозяина и... кто я теперь? Собственность, которая хорошо себя проявила?

За завтраком — ледяная формальность. Всеволод снова за планшетом, я — уставившись в тарелку. Воздух трещит от невысказанного. Он первым нарушает молчание.

— Твои выводы подтвердились, — говорит Всеволод, не глядя на меня. — Команда проверила твою гипотезу насчет его тщеславия. Сработало. Он совершил несколько опрометчивых шагов, пытаясь доказать свою «гениальность».

В его голосе — неприкрытое удовлетворение. Деловое, лишенное лишних эмоций.

— Это... хорошо? — осторожно спрашиваю я.

— Это дорого, — поправляет он, наконец поднимая на меня взгляд. В его глазах — холодный азарт. — Очень дорого ему обойдется. Ты оказалась полезным активом, Дарья.

Слово «актив» режет по живому, возвращая на землю. Вот и все. Я не женщина, с которой он провел ночь. Я — полезный актив.

— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как киснет во рту еда.

— Не за что, — он откладывает планшет. — Теперь у нас есть новый кейс. Более сложный. Яковлев.

Мое сердце замирает. Тот самый человек, который хотел сравнять мой дом с землей.

— Яковлев? — переспрашиваю я, и голос предательски дрожит.

— Он оправился после прошлого удара, — его лицо становится жестким. — И нанес ответный. Попытался переманить ключевого клиента. Распускает грязные слухи. Мне нужна твоя проницательность. Я хочу знать его слабые места. Не в бизнесе. В нем самом. В его душе.

Всеволод смотрит на меня сосредоточенно, и я понимаю, что это не просьба. Это очередной приказ. Новый тест.

— Я... я не знаю, смогу ли, — честно говорю я. — Я его ненавижу.

— Именно поэтому ты и сможешь, — парирует он без колебаний. — Ненависть — отличный мотиватор. Она обостряет восприятие. Заставь ее работать на себя. На нас.

Всеволод встает из-за стола. Подходит ко мне. Его пальцы поднимают мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ты хочешь отомстить ему? — его вопрос прямой, как удар ножом. — За твой дом? За твою бабушку? За тот страх, что ты испытала?

Я замираю. Да. Я хочу. Сильнее, чем могу выразить.

— Тогда сделай это, — его шепот обжигающе тихий. — Не кулаками. Не истериками. Умом. Той самой проницательностью, что свела с ума меня вчера ночью. Найди его слабость. И мы уничтожим его вместе.

Его слова — яд. Сладкий, опасный, затягивающий. Он предлагает мне не просто работу. Он предлагает месть. И партнерство. Пусть и в его извращенном понимании.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я сделаю это.

На его губах появляется редкая, почти настоящая улыбка. Короткая, как вспышка.

— Я знал, что не ошибся в тебе, — Всеволод отпускает мой подбородок. — Материалы уже у тебя в кабинете. Жду отчет послезавтра.

Всеволод уходит, оставив меня наедине с бушующей ненавистью и странным, щемящим чувством гордости. Он верит в меня. В мою способность уничтожить человека.

Весь день я провожу за компьютером, как в лихорадке. Листаю досье Яковлева. Фотографии, интервью, финансовые отчеты. Я ищу щели в его броне. Что движет им? Не просто жадность. Что-то глубже.

И я нахожу. Не судебное дело, а странный, повторяющийся узор в его благотворительных отчетах. Крупные, красивые переводы в «Фонд жизни»... и странные, будто случайные, отчисления от самого фонда в какие-то obscure ООО с размытой деятельностью. Слишком часто, чтобы быть совпадением. Слишком одинаковые суммы.

Я углубляюсь в цепочку. Ищу владельцев этих ООО. Нахожу его старых, проверенных партнеров, тех, о ком ходят темные слухи. Я копнула глубже, в отчетность этих фирм — закупка медицинского оборудования по ценам втридорога, странные консультационные услуги. И главное — все они так или иначе связаны с его подпольными игровыми клубами.

Щель. Крошечная, но смертельная. Он не просто жертвует деньги. Он их отмывает. Прячет свои грязные доходы от ставок за ширмой больных детей.

Я распечатываю все, что нашла, схемы, цепочки переводов, и несу Всеволоду. Он в своем кабинете, говорит по телефону голосом, от которого стынет кровь. Видя меня, он кладет трубку.

— Ну? — одно слово, полное ожидания.

Я молча протягиваю ему папку. Он быстро пролистывает, его глаза пробегают по строкам, по стрелочкам, которые я нарисовала. Я вижу, как в его взгляде загорается тот самый холодный, хищный огонек. Он понимает все с полуслова. С полувзгляда.

— Благотворительность, — произносит он наконец, и в его голосе слышится неподдельное, леденящее изумление. — Кто бы мог подумать. Его слабость — не жадность. Цинизм. Абсолютный, беспринципный цинизм. Он использует рак детей как прикрытие для своего грязного бизнеса.

Он поднимает на меня взгляд. В нем — нечто новое. Не просто удовлетворение. Уважение. Признание.

— Блестяще, Дарья, — говорит он тихо. — Абсолютно блестяще. Ты видишь суть людей, их самую гнилую сердцевину. Это дар.