— Так вот оно что-о! — вздохнул отец и лёг на спину — Теперь понятно, почему Кульман меня сдыхался.

— К стати, давно хотел спросить. Почему "Кульман"?

— Прости сын, но мы с тобой недостаточно хорошо знакомы, чтобы я делился с тобой такими секретами! — Рассмеялся отец — Расскажи лучше поподробнее, что ты там в тылу Вишневского видел? Ты бывал в его лаборатории?

— Да, там у него целая крепость! Хрен его знает что там в подземельях, но на виду у него стоят какие-то то ли полипы, то ли актинии, только не в воде а в воздухе.

— Случайно не тёмно серые с синим отливом?

— Верно. А ты откуда знаешь?

— Видел нечто похожее в военных сводках.

— Военных?

Моё тело пронизал могильный холод. Вишневский всегда казался мне добрым дядюшкой. Он всегда говорил со мной мягко и покровительственно, он заботливо интересовался моими делами, и внимательно выслушивал. Он постоянно рассуждал о красоте мироздания, говорил о прекрасном, цитировал Платона и Витрувия, хвалил меня за достижения и с детства называл меня Леонардо. И всё это время, каждую секунду он скрывал от меня всё. Моя эльфийская гордыня ослепила меня, и я даже не додумался поинтересоваться чем он занимается. Дядюшка Микуш цинично и подло ослеплял меня лестью. И что самое ужасное, я был этому рад.

Отец напрягся и в его эльфийских глазах появились пугающе, далеко не эльфийские, суровые искорки холодной стали. На миг его лицо стало каменным и он сказал:

— Нам нужно сложить два и два, сын. Вот что ты должен знать о нём: Вишневский — не мастер биохимии. Он гений искусственного интеллекта и управления. В России это называют "Кибернетика". А вот теперь очень внимательно вспомни, все разы, когда и к чему вы обсуждали колониальные организмы?

Я начал вспоминать. Все эти моменты переплетались с пространными обсуждениями Гегеля и Богданова, порой между обсуждением удобрений для винограда и дезинсекцией яблонь. А как-то раз он выдвинул смелую гипотезу, что некоторые реки на самом деле разумны, но вместо нейронов у них водоросли, общающиеся на особом химическом языке. Всё это он разбавлял ироничными разговорами об энерго-информационных полях и насмешками над глупым шаманским анимизмом.

Но когда я упомянул про то, что мы много обсуждали индуизм, отец почему-то схватился за голову.

— Так вот почему! — сказал он нервно посмеиваясь. — Индуизм — это реальная сила. В мире каждый день вымирает один город, городской цивилизации и городам приходит конец, а индусам — хоть бы хны! — продолжал отец.

— Так а при чём здесь индусы?

Отец вскочил на ноги, и стал тревожно расхаживать из стороны в сторону. Он даже перестал говорить голосом, он направил на меня аналоговый радиосигнал из ушей, для сохранения приватности.

— Не индусы, а индуизм. Он всеяден, и легко может поглотить любую секту, ассимилировать любое верование и интегрировать его в себя на своих условиях. Вот куда этот узурпатор нацелился! Потому мы и мечемся тут со Шкиркой как цуцики, и нихрена понять не можем.

— Здесь, в России, — продолжал он по радио, агрессивно жестикулируя руками — Кульман готовит свою армию внедрения. Вот ушлый засранец! Он воспользовался войной с Россией, для того чтобы отвести от неё подозрения, и возможно, повторяю возможно, сыграть на противоречиях между русскими и индусами.

Отец крепко выругался. Он пнул траву так, что запачкал свой ботинок.

— Осталось понять одно, Авель ты мой драгоценный. — сказал отец и присел передо мной на корточки — Почему он сам всё это не сказа мне лично? Почему передал всё через тебя?

Во всей этой суматохе, Авель был глотком свежего воздуха. Общение с ним как будто вернуло меня в реальность. Я совсем позабыл, кто я, зачем я, и вообще. Однако единожды употребив слово "мы" я как будто проснулся. Я вернулся.

Тем вечером мы долго ломали голову над тем, что же замышляет Кульман. Хотя нам и было очевидно к чему он стремится, хитросплетения его действий всё же оставалось неясным.

Под утро мы решили предпринять ещё одну попытку мозгового штурма. На этот раз куба более плодотворную.

— Расскажи, пап, дядя Микуш, он же вроде бы завязал со своими сектами, так? — спросил меня Авель.

— Мы с ним завязали.

— В смысле? Ты что тоже промывал мозги наивным?

— Ещё как! Хотя это была и его идея, я всё же попробовал себя в роли идола. Не хочу вспоминать об этом.

— А придётся. — сказал мне Авель, и вернулся с лужайки на скамейку.

Мы оба вернулись на скамейку. Время близилось к утру, летуны давно уже разлетелись, а Золотарь становился всё тише, и умиротворённее и спокойнее. Я рассказал о том, как Вишневский овладел инструментами промышленного убеждения, о том, как он создавал множество сект, поглощал многие другие и ставил под контроль их гуру. Рассказал о том, как сильно напоминает русское долбославие всё то, что вишневский использовал как ступеньки на пути к власти.

— Думаешь он сам в это верит? — спросил Авель.

— Скорее всего нет. Хотя, ты с ним больше общался, как думаешь ты?

Авель задумался. Его лицо стало серьёзным и решительным. Он долго обдумывал мой вопрос, а потому всё же встал, и с первыми лучами солнца заговорил:

— Он верит только в то, что может поставить под свой контроль. Если бы у Перуна были яйца он бы их нащупал, и прикрепил к ним электрошокер и дистанционным управлением. Но на самом деле, я не думаю что он так уж плох.

— В каком смысле?

— Я не сильно вхож в польское общество, но парни из маминой аптеки иногда ведут со мной светские беседы.

— И что же они говорят?

— Просят защитить их.

— От чего?

— Польша погружается в нацизм. Благополучие и законность у нас беспрецедентная в Европе, но люди хотят большего. После того, как Вишневский истребил компрадорских политиков и военных, оказалось что они не столько угнетали, сколько сдерживали Польшу. Я как будто окунулся в документалку про Германию перед первой мировой. В народе процветают непонятные реваншистские настроения, и политики и их карманные журналисты на этом паразитируют.

— А что говорит мама?

— Мама всё больше отстраняется от нас с сёстрами. Пропадает в бизнесе. Но она однажды проболталась. Мама сказала, стыдно даже говорить… — Авель склонил глаза и тихо сказал — она говорит: "все уже побывали на вершине Европы. Надеюсь сейчас наше время". Она ещё так злобно улыбнулась, и платье надела красивое.

— Даже платье надела? Вот же зараза. Плохо дело…

— Всё хуже чем ты думаешь, пап. Даже без биопанка Вишневский способен подчинить себе всю Европу. Те, кто консультирует высших чинов государства, состоят в сектах и обществах подчинённых Вишневскому. Если я правильно понял всё что ты мне рассказал, то местные сектанты анархисты — его марионетки. — Грустно сказал Авель и склонил голову.

Но потом он вдруг напряг брови так, что черты его лица исказились. Щеки испещрили складки точно как у его матери, а в глазах загорелись дерзкие хулиганские огоньки. Он посмотрел мне в глаза, глянул на мою грудь, а потом усмехнулся и медленно проговорил:

— Я знаю как мы можем всё выяснить.

Авель ещё немного подумал и продолжил, уже более сосредоточенно:

— Смотри. Если ты говоришь, что Кошкин считает что русские долбославные секты являются проектом полиции, то это явно почерк дядюшки Микуша. Он и в Польше начал проникновение государственные институты через полицию. Полиция везде, она как иммунная система.

— А Кульман как СПИД.

— В старину, СПИД часто не замечали, если у пациента куча других болезней, то же самое придумал и он. Он спустил с поводка политиков реваншистов, чтобы цапнуть Россию. Если русский медведь разозлиться на польского пуделя, то для русских это будет маленькая победоносная война, которая скроет истинную природу ядовитого укуса.

— А что если русский медведь растерзает польского пуделя?