Кошкин играл в опасную игру. Нормальные сектанты точно знали, что порчу они с меня не снимут. Те из них, кто был нам нужен, вряд ли клюнут на нашу глупость и наивность. Но, по-видимому, я недооценивал "тупость" КГБ.

Пока меня, стонущего от притворной боли, вели в хижину, я стал вспоминать мелкие детали. Художники в здании КГБ чувствовали себя совершенно вольготно. Студенты совершенно спокойно могли зайти в кабинет и попросить сфоткать портрет на стене. Другие автомобилисты на дороге смотрели на нас как на умалишенных, регулировщики специально не пропускали нас, дети показывали пальцами на нашу стильную Волгу, а их родители снисходительно усмехались. На нашу темно-серую униформу непуганые горожане смотрели с усмешкой, а пафосные полицейские в упор нас не замечали.

Мне вдруг показалось, что пистолет Кошкина заряжен холостыми, что парадоксально делало его куда более опасным. Все становилось на свои места. Где бы ни появился сотрудник этих, на вид комических спецслужб, все сразу знали, кто он, и спешно перепрятывали свои секреты, что и нужно человеку, который не воюет, а наблюдает и анализирует. Феномен КГБ образца 2107 года был идеальной иллюстрацией поговорки: хочешь спрятать, положи на видном месте. Теперь мне было легко представить, как неумеха-КГБшник пытается задержать преступника, а потом его вместе с тем преступником садят в обезьянник, где и происходит настоящая контрразведка.

Скромность и юродство помогают не только инфильтрироваться под видом дурачков, но и скрывать следы истинной работы. Сотрудник вскрывает всю подноготную, распутывает сложнейшие схемы, оплетает всё нитями интеллекта, оставляет метки на уликах, оставляя их на своих местах, а потом позорно проваливает миссию. А вот полицейские, как настоящие герои, идут по их подсказкам и успешно побеждают. Получают медали и формальную победу. А юродивые из КГБ получают позор и истинную победу.

Женщины переодели меня в домотканую рубаху, расшитую магическими символами, и напоили травяным чаем с токсинами в незначительном количестве, затем расспрашивали про дату рождения, и зажгли благовония, сделанные в Китае. Кошкин сел рядом со мной, и изо всех сил изображал беспокойство.

В повитухиной избе, пахло кровью, гноем и стариками. На чистых перинах лежали дети, с признаками очень запущенных болезней и врождённых дефектов. Они с любопытством поглядывали на меня. Но не все. Одна девочка едва могла двигаться. Она с трудом шевелила руками, и всё время просила пить.

— Как много у вас таких сект? — тихо спросил я.

— Раньше было меньше чем сотая процента. За последние пять лет количество новых адептов резко подскочило.

— Но разве так можно?

— Либертарианцы, Колян. Каждый живёт как считает нужным, и ни мы не полиция не вправе им запретить.

— Но дети же мучаются… — сказал я и вдохнул весь букет признаков диабета первой стадии исходивший от девочки.

— Тише, братишь, всё будет хорошо. — громко сказал мне Кошкин и шепотом добавил — Детей у таких дурачков должна полиция забирать. А вот к стати и она. — сказал он с хищной усмешкой в глазах.

В соседнюю хижину вошли безбородые сектанты одетые во всё то же домотканое платье. Они приглушенно но встревоженно разговаривали но как бы я не прислушивался, я не смог различить ничего кроме религиозных терминов и некоторых отдельных слов. Я показал кошкину притихнуть, попытался вслушаться лучше, и наконец услышал упоминание Вишну-Дакшу.

— Вишну-Дакшу залёг на дно. — обреченно сказал я Кошкину.

— Не ссы, братиш, всё будет хорошо. — громко сказал мне Кошкин и подмигнул.

Наконец они вошли в хижину посмотреть на нас. Они молча посмотрели на меня, презрительным взглядом осмотрели Кошкина и так же беззвучно ушли.

— Явно из полиции. — тихо прошептал Кошкин.

— Может они под прикрытием?

— Полиция так не работает. Если они и под прикрытием, то в полиции, а не здесь.

Все притихли. Дети спали, а я пытался расслышать хоть что-нибудь из их диалогов, но те сектанты, которых мы считали полицейскими, никак не выделялись на фоне остальных членов общины. Я наконец придумал повод выйти на улицу, чтобы узнать побольше информации и заодно переговорить с Иваном без лишних ушей. Он взял меня под руку и повел в отхожее место, для виду приковав к себе наручниками.

— Ты уверен, что те парни из полиции?

— Однозначно. Рефлексы, моторика — все указывает на то, что они либо бывшие, либо действующие.

— Может, определим их личности и выйдем на их начальство?

— Этого мало. Ну выгонят из полиции парочку дебилов, может, даже посадят. Нам нужно определить, кто стоит за их сектой.

— А что это за секта вообще? — спросил я.

— Язычники-новоделы. Долбославы по-народному. Любители нагнать фальшивой древности своим верованиям. Формально у них нет единого центра, все попытки наших и сторонних экспертов анализировать их религию сводились к однозначному выводу: это не религия, а сгусток разрозненных суеверий. На троих волхвов приходится тридцать священных текстов, противоречащих друг другу.

— Выходит, они неуловимы в своей тупости?

— Выходит, — обреченно ответил Кошкин.

Мы долго стояли под звездным небом, и прежде чем начали замерзать, Кошкин все же заметил:

— Коммуникаторы здесь не ловят. Дроны сюда не летают. Эх, жаль, что на спутники выйти не могу, пробить тех троих.

Я долго думал, прежде чем ответить. Я не знал, могу ли я доверять Кошкину, КГБ и русским в частности. Если Вишневский постарался выдать меня за обычного биопанка, то, вероятно, он имел на то веские основания. Ведь за моими наработками могут охотиться не только русские, но и многие другие. А может быть, он сделал это потому, что хотел передать меня конкретной властной силе внутри России. Может, просто хотел убить, чтобы я не мешал ему на пути к власти. Но зачем тогда он сохранил жизни моим детям? Или не сохранил?

— Скажи мне честно, Кошкин, — решился спросить я. — Вы боитесь нас, биопанков?

— К чему ты это?

— Ты точно не будешь убивать моих детей?

— Нет, конечно, с чего бы это? Разве что из самозащиты.

Я не смог сдержать улыбку. Я взял его за плечи, еще раз улыбнулся и сказал:

— Придется мне довериться тебе. — Я широко расставил руки, чтобы ощутить спутниковый сигнал, и решительно добавил: — Диктуй.

— Что диктуй?

— Пароль от спутников. Пробьем тех полицейских и отследим их связи.

Кошкин побледнел и раскрыл глаза так широко, что едва не обжегся сигаретой.

— Так ты еще и биодатер?!

— Давай, давай, я поймал один спутник. Хотя нет, стой. Руки должны быть неподвижны для стабильного сигнала. О! Точно. Я обниму идол, у него как раз подходящие габариты.

Кошкин стал диктовать протоколы связи, криптографические ключи и маски доменов. А я, в свою очередь, транслировал сигналы, изображая своими ушами старенький Wi-Fi роутер. Через мое тело пробежала волна высокочастотных сигналов, уши раскалились так, что начали болеть. Руками я улавливал направление сигнала, ушами точно на него настраивался и принимал. Сложнее всего было пропускать гигагерцовый сигнал на спутник с достаточной мощностью, чтобы установить надежную связь. Я не знал, что именно я передаю, гигагерцы для меня были доступны для передачи, но недоступны для потоковой расшифровки. И когда мои уши разогрелись так, что я был готов вопить от боли, Иван погасил огонек своего глазного импланта и сказал:

— Есть. Распознал.

Я упал на землю без чувств. Перенапряженные нервы в ушах гудели так, что я мог рассчитывать лишь на чтение по губам. Кто бы мог подумать, постель в избе повитухи и ее чай с токсинами и правда мне помогли. Я лег на постель, источая совершенно непритворную усталость. Вздохнул и тихо сказал:

— Чаек забористый.

Кошкин смотрел на меня, будто впервые увидел эльфа. Белки его глаз так ярко отражали лунный свет, что если бы дети проснулись, они бы испугались.