— Господин капитан. А цо стало з моими солдатами? Они все умарли? — наконец осмелился я спросить капитана, когда он проходил мимо моего модуля.

— Нет. Девятнадцать человек выжило. — Капитан протянул мне часть карт через окошко в двери — девять в очень тяжелом состоянии были отправлены в Варшаву вместе с погибшими.

Капитан протянул мне ещё по пять карт и продолжил:

— Пятеро потеряли зрение или слух, а ещё пятеро целы и невредимы. Ожидают отправки через дипломатические каналы. Я сожалею, но вас вообще не должно было здесь быть. Я понимаю, вы выполняли приказ. Так же как и мы. Ничего личного, Ковальский.

— А как же я?

Но капитан не ответил он молча ушел.

Я только без сил сел на свою больничную койку. Д этого времени я придерживался одного принципа: Мёртвым и раненным ты никому не поможешь, сначала помоги себе, а потом уже занимайся другими. Но когда я получил карты выживших, я стал вспоминать и пересчитывать тех кто погиб по моей вине. Именно я приказал идти в атаку, именно я позарился на чужое, именно моя гордыня и карьерные амбиции стали причиной гибели семнадцати молодых людей, и полной инвалидности для десятка других. Может быть если бы приказал не я, то скорее всего всё кончилось бы аналогично, если не хуже.

Я не стал додумывать эту мысль. Я выглянул в бронированное окошко модуля и заметил что из некоторых других модулей с воем сервоприводов начали выступать автоматические турели. Один только бог знает, сколько патронов хранилось в корнях «Земляники». Только добрая воля того парня, который предупредил нас об атаке сохранила жизнь мне и половине моего взвода. А ведь тот парень рисковал своей жизнью, чтобы предупредить врага об опасности. Мы отлично выполнили манёвр уклонения, все мы успели покинуть радиус поражения польской баллистической ракеты, но ранило нас именно защитное плазменное поле. Именно оборонительная плазма выжгла мои эльфийские чувства.

Я взял одну из карт, которая в доли секунды выгорела от плазменной вспышки как от десятилетий под солнцем. Я дорого поплатился за свою гордыню и чванство, я упал на койку и чувства нахлынули на меня с такой силой, что я не смог даже плакать.

— Что он делает?

— Грустит. — послышались шепотки за дверью.

— Бедняга, мобик наверное. Как и все те, остальные.

— Жалко бедолаг, Фюрер никого не щадит, особенно своих.

— И когда уже они повзрослеют, поймут что с оружием им тут нехер делать.

— Все вместе — видимо никогда. А этот добрый вроде, смотри вон за своих переживает.

— Откуда ты знаешь, может он побег обдумывает?

— Да хорош тебе параноить, Ефрейтер-Сергейтер.

— Эй, Пс! Немец! — обратился ко мне кто-то через окно.

— Цо?

— Эклер будешь?

Я поблагодарил их за угощение. Душистая выпечка и хрустящая, едва тёплая корочка таяли на блюдце, но я не решался попробовать. А солдаты смотрели на меня с интересом и никак не хотели уходить. Я ещё раз улыбнулся им, а они улыбнулись мне в ответ.

— Ешь, ешь, а то смотри, как отощал.

— Я знаю, кого он мне напоминает, — отвечал второй, — помнишь, актриса была такая, все её считали страшной, как атомная война. Рекламщики ей дифирамбы пели, а потом выяснилось, что она обычная анорексичка!

— Да точно, точно! — подошел третий. — Дайте посмотреть! Оу, ужас.

Я прислушался к их словам. Я откусил кусочек сладкого и решился взглянуть на своё отражение. Встреча и правда была неожиданной. Я похудел так, что не помню себя таким худым даже в институте.

Вместе с худобой вернулись и некоторые мои мужские черты. Нос показался длиннее и острее, щеки впали, мышцы в руках едва удерживали пирожное, а между моих худых и костлявых ног мог пролететь бомбардировщик. Титановые рёбра проступали не то что через кожу, а видны были даже через просторную медицинскую пижаму. Истощенная восстановлением грудь стыдливо съёжилась.

Но это всё ещё был я. Точнее, это была та самая эльфийка, которую я проектировал и растил, в которой я видел одну из граней совершенства, которую я с любовью проращивал сквозь своё собственное тело, как надежду всех женщин на долгую молодость и неувядающую красоту. И что было самым важным, эта девушка в отражении была моим opus magnum, она была брешью, собственноручно мною пробитой в стене совершенства. Я взял вкусный эклер и умял его так жадно и с таким аппетитом, который может быть у художника, на миг сдержавшего своё вдохновение, чтобы подкрепиться.

— А ему не вредно так сразу?

— Нормально! Он же биопанк, он однозначно знает, что делает! Эй, биопанк, как ты себя чувствуешь? — спросил меня третий.

— Три из десяти, — ответил я, протянул помытое блюдце и с улыбкой добавил, — Три с половиной из десяти.

— Может, тебе ещё что-то принести?

— Подручник до языка росейскего, — сказал я с плохо скрываемым стыдом.

Литературой меня снабдили очень оперативно.

Самое сложное в изучении русского языка — это было сосредоточиться на изучении и запоминании. Мысли то и дело срывались от бесконечных правил и неиссякаемых исключений на нечто более понятное и системное. Я то и дело сожалел о том, что при всех моих базах данных по биохимии, биологии, эволюции, палеонтологии и эволюционной генетике я не выделил вшивого гигабайта для того, чтобы побольше узнать о самих людях.

Я системно и целенаправленно готовился к тому, чтобы защитить себя и свои биопанковские сокровища от людей, но совершенно позабыл, что ведь именно для людей я и копил своё богатство. Я собирал и накапливал алгоритмы, программы и схемы нейронок для того, чтобы контролировать своё тело, каждая клетка моего тела была мне подвластна. Эмуляторы цифровых компьютеров в моём мозгу казались мне решением всех проблем человеческой цивилизации разом, раз и навсегда. Я дал бой и победил столько болезней и недугов, что совершенно позабыл о том, для кого я стараюсь. Но, как говорят русские, «капля камень точит».

Когда я всё-таки пробился через избитые сюжеты и однообразное описание примитивных человеческих эмоций и глупых конфликтов, я стал замечать, что не так уж и слепы были все эти люди. Я привык описывать реальность стандартизированными алгоритмами, самоподобными принципами, законами сохранения и математики, однако, как выяснилось, это был не единственный путь. Прикоснувшись к классической поэзии, плохо рифмованным потугам авангардистов, стихам Пушкина и Высоцкого, я заметил, что мыслю слишком прямолинейно. Я как будто картографирую поры на кусочке пемзы, а невероятно сложная внутренняя структура всё это время как бы не существовала для меня.

С тех пор как я убедился, что все выжившие вернулись домой героями, а родные были в курсе, что со мной всё в порядке, я твёрдо решил, что должен извлечь из текущих обстоятельств всё, что смогу. Но сделать этого мне не дали. Меньше чем через неделю меня бесцеремонно вырвали из моря русской мысли и швырнули в океан. В один прекрасный дождливый осенний день ко мне ворвался майор медицинской службы и фельдшер, гружёный женской одеждой.

— Пошли, немец, — сказал мне майор, — пора тебе проветриться.

— А если я сбегу?

— Тогда пропустишь самое интересное. И обидишь капитана. Между нами говоря, он к тебе очень хорошо относится.

— А как по-моему, майор, то капитан его переоценивает, — усмехнулся фельдшер и передал мне туфли.

Одежда пришлась мне впору. Пока я одевался, фельдшер и майор смотрели на меня задумчиво и глубокомысленно, без единой нотки сальности в глазах. Они как будто пытались постичь философские смыслы в ритуале моего облачения, настолько глубокие, что не доступны они были даже мне самому. Но вскоре они открыли замок на двери моего модуля, и я подозрительно закономерно оказался под открытым небом.

Мои силы восстановились полностью. Я легко и быстро мог бы убить их голыми руками, в один прыжок преодолеть оборонительное сооружение, но эти загадочные мерзавцы и в ус не дули. Они намертво приковали моё любопытство своими беспринципно философскими харями.