Я на миг покорился судьбе. Разлёгся на дне ящика и закрыл глаза. Вспомнил жену, вспомнил детей. Я подумал, что они могли бы оказаться в опасности, то вдруг вспомнил, кто я и кто они. Марк Прим и Авель были отнюдь не беззащитны. Марк и Прим были выдающимися физиками, кроме того, ещё и очень влиятельными людьми. Дочери тоже не дали бы себя в обиду. Сказать по правде, я больше опасался за тех идиотов, что рискнули бы им навредить. А когда я подумал о безопасности своей жены, то даже рассмеялся вслух.

Нет уж. Самым беззащитным и уязвимым во всей моей семье был именно я. Но так ли уж я был беззащитен, мне ещё предстояло выяснить. Забегая вперёд, скажу, что я был весьма и весьма уязвим, но совсем не в тех аспектах, о которых я думал тогда.

Раскачивать ящик, привязанный к вертолёту, было глупо. При падении с высоты около километра, я наверняка превратил бы свои мозги в кашу. Не факт, что я смог бы их восстановить после этого, особенно учитывая, что мне понадобилось бы на это время, за которое меня могли бы тридцать раз найти и помешать. Драконы тоже вряд ли бы рискнули лезть так глубоко в Россию, и на их помощь я надеяться не мог. Поэтому я приложил все усилия, чтобы успокоиться, хладнокровно и последовательно набрасывать варианты пунктов для плана возможного побега.

Спустя четыре часа вертолёт начал кружить над огромной, разлившейся рекой. Множество рек протекали параллельно, обтекая удивительной красоты острова. На одном из них не было обычных днепровских камышей и деревьев, зато стояло большое здание, ограждённое невысокой бетонной стеной и вышками. Вертолёт долго кружился над ним, и в конце концов я понял, что это было за здание. В этом здании мне придётся провести несколько очень увлекательных месяцев, если не десятилетий. И когда вертолёт спустил ящик со мной в центр ограждённого двора, сомнений у меня не осталось: это была тюрьма.

Когда вертолёт улетел, ко мне подошли молчаливые охранники. Как только они открыли ящик, я хотел было завладеть их дубинками и тут же сбежать, как вдруг заметил очень настораживающую деталь. Забор был не сплошным. Он не имел ни колючей проволоки, ни камер наблюдения, даже турели были отключены. Поэтому я отказался от затеи немедленного побега, и это в очередной раз спасло мне жизнь. Меня встретил начальник тюрьмы в сопровождении двух суровых, хорошо вооружённых тюремщиков. Но, к счастью, он внешне не проявил никакого интереса ко мне.

— Очередной чудик. Ну ладно. К остальным его! — сказал он, и они расстегнули мои наручники.

Он взял мои документы, пренебрежительно пролистал их и унёс с собой. Последнее, что я заметил, прежде чем меня закрыли в одиночке, это были заключённые. Они совершенно спокойно гуляли по просторному острову, подпирали забор с обеих сторон и чувствовали себя на острове очень вольготно, как будто и сами не хотели отсюда уходить.

Мужские хромосомы в моём эльфийском теле медики нашли очень быстро. Сразу стало понятно, что несмотря на мою женскую внешность, воспользоваться переводом в женскую тюрьму для побега мне не удастся. Да и прежде чем бежать, мне нужно было убедиться, что моё возвращение не навредит моей семье. Так или иначе, мне нужна была информация. Несмотря на свой относительно богатый жизненный опыт, я ни разу не был осуждён. Я частенько бывал в КПЗ, но и этого было достаточно, чтобы знать: в тюрьме можно достать всё. Даже информацию. Поэтому я стал собирать своими ушами всё, что позволит мне завести связи и узнать то, что мне нужно.

Тюремная публика была неожиданно многообразна. Совместные приёмы пищи в столовке позволили мне составить кое-какую картину. Честно говоря, я даже усомнился, что это тюрьма, а не психлечебница, но даже если все эти люди и были душевно больными, то попали они сюда вполне заслуженно.

Больше всего в тюрьме было казахских нацистов. Эти бритоголовые фанаты Чингиз-Фюрера были с ног до головы татуированы запрещёнными в России наколками. Свастики обеих вращений, портреты упырей древности и не очень, явно указывали на иерархию. Все они постоянно обсуждали порядок своей иерархии и дисциплины. Самые старшие постоянно обсуждали стратегии Роммеля, недостатки в пропаганде Геббельса и ошибки Рейнхарда. А также постоянно спорили, какой из великих Улусов мог бы сохраниться в веках, будь у Чингиз-хана технологии нарезных стволов. Русскую военную спецоперацию в Казахстане, естественно, никто не обсуждал.

Немного меньшим, но более закрытым сообществом были вездесущие молдаване-махинаторы. Все они продолжали заниматься бизнесом, внимательно следили за курсом криптовалют, постоянно мониторили разнообразные индексы, обсуждали секретные и не очень схемы "неизбежного" обогащения совершенно точно, на этот раз законным способом. Они регулярно организовывали внутренние инвестиционные фонды, биржи фьючерсов и, если повезёт, могли продать многомиллионные трастовые обязательства за пару сигарет или пачку чая.

Немного меньшим по размеру, но самым заметным было запрещённое в России "общество сознания Кришны". Все заключённые цыганской наружности так или иначе принадлежали к этому обществу. Все они были вегетарианцами, носили тюремную робу на фасон индийских одежд. Они регулярно напевали Харе-Кришну и всячески отрицали свою причастность к мелким кражам, за которые тут и оказались. За свою показную и шумную религиозную жизнь регулярно получали от другой группировки.

Самой малочисленной и влиятельной группировкой была ещё одна. Её члены больше всех были похожи на стереотипных белокурых бестий: все они были крепкими, суровыми и дерзкими, держали в повиновении даже авторитетных казахских нацистов. Это были Кашрутовцы, еврейские гопники. Они часто говорили между собой на иврите, ревностно соблюдали шаббат и за неуважение к себе или попытки молдавских махинаторов что-то им продать регулярно доказывали свою богоизбранность самыми что ни на есть кошерными кулаками.

Но главным авторитетом в тюрьме был баба-Люба. Его история была окутана легендами, но одно все знали точно. Никто и никогда не видел его без одежды, но все были свято уверены: этот длинноволосый мужчина средних лет был хорошим врачом. А сидел баба-Люба за то, что проводил несовершеннолетним незаконные операции по "смене пола". Кромсал несовершеннолетних, проводя им относительно умелые подпольные операции по косметическому изменению половых признаков. Как такой маньяк добился авторитета, я не знаю, но, вероятно, он был единственным человеком во всей тюрьме, кто мог оказать заключённым условно бесплатную медицинскую помощь. Собственно со знакомства с ним, я и планировал начать подготовку побега.

Как подойти к главному авторитету, долго думать мне не пришлось. Как только медики убедились, что я не обычный трап с букетом срамных болезней, меня перевели в обычную камеру к трём казахам и одному молдаванину. Никто из них не решался заговорить со мной первым, но и я хранил молчание. В конце концов, два казаха переглянулись, и один из них подошёл ко мне, протянув два кубика сахара.

— Чего молчишь, сладенький? А с людьми поздороваться?

Я молча посмотрел на подкачанного сухощавого зэка и проигнорировал его.

— Ну ладно, — сказал он и многозначительно кивнул второму.

Все трое казахов встали и, грозно напрягая мускулы, подошли ко мне с подушками в руках. Молдаванин залез на свою койку и испуганно свернулся в позу эмбриона.

— Какая кынырная, придётся тебя поучить уйрету.

Моя ненависть к уголовникам в очередной раз выходила мне боком. Однако кое-какие представления о зэках я получил, когда воевал с мафией. Действительно опасные уголовники редко проявляют агрессию сразу. Обычно они начинают с разговоров по душам и объясняют неопытным основные правила игры. А низкоранговые шестёрки ведут себя именно так. Но и мне не хотелось сразу вываливать все свои эльфийские козыри, поэтому я старательно вжался в нары и стал лепетать на польском что-нибудь испуганное и неразборчивое.