Я…и Дом.

Чёрт, мне даже думать о нас двоих вместе противно, не говоря уже о том, чтобы сидеть рядом с ним в одном помещении.

Но нам нужно поговорить, чтобы понять, что делать дальше.

Планировать поездку. Путешествовать вместе.

Я хочу покончить с этим как можно скорее. Я была готова улететь обратно в Сиэтл, попрощаться с Восточным побережьем и своим прошлым навсегда. Слишком многие люди на этой стороне страны оставили меня. Теперь моя очередь уходить.

Но, оказывается, я ещё не закончила. Так что вместо того, чтобы запереться в гостиничном номере с бутылкой джина до завтрашнего рейса, я позволила Дому уговорить меня приехать сюда, в наш старый район, где всё ещё живут его мать и моя бабушка. Мы в доме его семьи, потому что в дом бабушки я предпочла бы никогда не возвращаться.

Эта кухня хранит в основном хорошие воспоминания. Воскресные утренние блины от миссис Перри. Дни, когда мы собирали LEGO с близнецами, пока за окном лил дождь. Джош, готовящий нам сэндвичи с сыром после школы, пока Дом помогал мне с домашкой, когда тётя Флоренс выгоняла нас из дома.

Я отталкиваю последнюю мысль подальше. Да, когда-то Дом был добр ко мне. Но это было тогда, когда относиться ко мне, как к ребёнку, было нормально.

Но я выросла. И, видимо, это сломало его холодный роботизированный мозг.

Его челюсть напрягается, потом расслабляется.

— Ладно. Думаю, нам стоит начать с Делавэра.

— Делавэр? Это один из штатов? Но он же… прям рядом.

Мы всю жизнь жили в Пенсильвании. Как Джош умудрился ни разу не заехать в Делавэр? Даже я там бывала.

Дом кладёт один из конвертов между нами.

Делавэр

38°42’55.868” N

75°4’54.433” W

Почерк моего брата чёткий. Он хочет, чтобы часть его осталась в Первом штате.

— Это Рехобот, — Дом постукивает пальцем по координатам. — Пляж.

— Разве искать координаты не считается читерством?

Он прищуривается.

— А как ещё нам туда добраться?

— С помощью компаса и карты? — Я пожимаю плечами, следя за весами, когда отмеряю ещё 375 грамм праха.

Раньше Джош был человеком средних габаритов. Теперь он весит три килограмма. Делим на восемь частей, получаем примерно 375 грамм.

В его письме не было указаний, что всё должно быть разделено идеально поровну, но если это последнее, что я делаю для брата, я не собираюсь халтурить.

— Если бы мы так делали, мы бы до конца жизни бродили по Аляске. — Дом поднимает другой конверт.

Аляска

62°44’9.406” N

151°16’42.517” W

Кремовый конверт содержит небольшую приписку, которой нет на остальных.

Оставьте меня напоследок.

— Но если ты хочешь пользоваться компасом, — Дом продолжает, — провести недели, блуждая по штату вместе со мной…

— Гугл сгодится. — Я резко прерываю его и передаю ему седьмую часть Джоша. — Рехобот всего в паре часов отсюда. — Я бросаю взгляд в окно, где солнце ещё висит достаточно высоко. Мы ещё не потеряли дневной свет. И, кстати, я так и не добралась до бара после похорон, а значит, до сих пор абсолютно трезвая. — Согласна. Давай начнём с него. Поехали прямо сейчас.

Его рука замирает на полпути к надписи, оставляя на крышке контейнера обрывок: Северная Дако…

— Ты хочешь поехать сейчас.

Дом делает это до жути раздражающее что-то, когда произносит утверждение так, что оно звучит как вопрос. Как требование. Как будто идея принадлежала ему.

Или как будто сказанное мной настолько нелепо, что ему нужно повторить мои слова, чтобы я осознала их абсурдность.

Я не знаю, что именно это из двух.

Прошло почти десять лет с тех пор, как я пыталась разбирать тончайшие нюансы его голоса, выискивая мысли, скрытые за этим вечным суровым взглядом.

Теперь я даже не пытаюсь.

— Да, — бесцветно отвечаю я. — Я хочу поехать сейчас.

Чем быстрее мы доберёмся до этих координат, тем скорее я снова «услышу» брата.

Я согласилась сыграть в игру Джоша, но мои пальцы нервно подрагивают при мысли о том, что его голос — пусть и только на бумаге — находится прямо передо мной, в этой стопке конвертов.

И ещё, так мне придётся видеть Дома всего семь раз. А может, и меньше, если мы объединим несколько штатов в одну поездку. А я намерена это сделать.

Дом наблюдает за мной, и я стараюсь не ёрзать под его взглядом. Когда всё-таки начинаю двигаться, виню в этом колготки — а не то, что моё тело до сих пор одновременно хочет как приблизиться к нему, так и отдалиться подальше.

Он не отвечает сразу. Молча завершает процесс деления моего брата на порции.

Только когда контейнеры сложены в коробку, стол очищен, а я уже зависаю возле своей сумки, готовая выскользнуть отсюда, он наконец говорит:

— Ладно. Поехали сейчас.

Дом берёт ключи, подхватывает коробку с тем, что осталось от Джоша, и направляется к входной двери.

Мы правда это делаем. Мы правда собираемся сыграть в посмертную игру Джоша.

После того как мой разум полностью осознал безумие этой затеи, я наполовину ожидала, что ответственный, серьёзный бухгалтер скажет, что нет необходимости следовать указаниям буквально. Что просьба слишком эксцентрична и мы можем найти более практичное решение.

В подростковые годы Дом всегда был голосом разума, когда Джош придумывал очередную авантюру. Он не всегда мог его отговорить, но иногда у него это получалось.

А бывало и наоборот — Джош был слишком убедителен, и Дом оказывался в роли напарника в каком-нибудь бессмысленном безумии, в которое сам бы никогда не ввязался.

Это как раз один из таких случаев.

Смерть Джоша, похоже, стала его главным козырем в споре, потому что теперь Дом ведёт себя так, словно последняя воля брата — это самая логичная вещь на свете. Вот он, готов пересечь границу штата, чтобы развеять часть останков Джоша вместе с женщиной, которая его ненавидит.

Хотя, может, и он меня тоже ненавидит.

Скорее всего, я его просто раздражаю. Раздражаю и одновременно вызываю в нём чувство вины. А это почему-то больнее.

Часть меня злится, что Джош свалил на меня эту задачу без моего согласия. Что он использует мою скорбь, чтобы втянуть меня в одну из своих игр.

Но есть и другая часть — рана в сердце, которая до сих пор кровоточит. Часть меня, которая готова сделать что угодно, лишь бы снова почувствовать связь с братом. Даже если для этого придётся играть по его правилам.

Когда мы доберёмся до пляжа, мы откроем конверт. Я прочитаю ещё одну его записку.

Будет ли это послание для меня? Для Дома? Для нас обоих?

Но нас с Домом нет.

Может, когда-то… несколько недель — много лет назад, мы и были чем-то похожим на «нас». Дни, глупые и наивные, которые значили для меня слишком много. А для него — ничего.

Я всегда ненавидела мысль, что была тайной Дома. Но, с другой стороны, я рада, что Джош так и не узнал о том, что между нами произошло, и ему никогда не пришлось выбирать чью-то сторону.

Не знаю, как бы я это пережила, если бы Джош выбрал не меня. После того как Дом уже сделал этот выбор.

И это напоминает мне…

Слова застревают в горле, но я всё же заставляю себя задать вопрос, который тихо грыз меня с того самого момента, как Дом сел в машину одновременно со мной на парковке похоронного бюро. Как он уехал с поминок один.

— Тебе не нужно отчитаться перед Розалин? — Даже если они в ссоре или что-то в этом роде, он хотя бы должен отправить ей сообщение. — Мы вернёмся поздно. Жена может волноваться.

Но если ты сейчас скажешь, что она поедет с нами, я выхожу из игры.

Перед смертью Джоша я всеми силами избегала их обоих. Уклонялась от встреч в больничных коридорах, ускользала из палаты брата, чтобы уйти на работу, когда они приходили его навестить. Я говорила себе, что это поочерёдные смены, чтобы Джош не оставался один.

Но на самом деле я была трусихой. Пряталась от напоминания, что мне не хватило чего-то, чтобы быть на их месте.

Джоша больше нет, и в его последней просьбе было чётко сказано, что я должна провести это время с Домом.