И как я влюблялась в него снова эти два года. И как я до ужаса боюсь, что он снова уйдёт.

Руки, которым нужно хоть что-то делать, сами тянутся к ноутбуку. Я открываю его и щёлкаю по знакомому значку.

— Что ты делаешь? — голос Тулы неожиданно резкий, настолько, что я машинально поворачиваюсь к ней.

Моя подруга смотрит на экран с явным раздражением.

— Это просто почта, — я не понимаю, что её так бесит.

— Это твоя рабочая почта. Уже поздно, и ты только что рассказывала нам тяжёлые вещи, Мэдди.

Я пожимаю плечами.

— У меня работа никогда не останавливается.

— Если бы у тебя был нормальный баланс между работой и жизнью — останавливалась бы.

Она что, не понимает? Мне не нравится моя жизнь. Я хочу уделять ей как можно меньше внимания.

— Я просто проверю пару вещей.

— Тебе нужен выходной. Да что там — тебе нужен отпуск. Неделя. Месяц даже.

— Невозможно. Никто не может делать то, что делаю я.

Тула фыркает.

— Да ладно, Мэдди. Конечно, могут. Ты им не нужна.

Ты им не нужна. Её слова обжигают, разжигая злость.

— Вообще-то, да, нужна! В компании буквально никто больше не делает мою работу. Никто не умеет. Даже мой начальник. Если что-то идёт не так, исправить могу только я. Так что да, я им нужна!

В квартире звенит тишина после моего крика. Я сжимаюсь, понимая, что только что накричала на Тулу. Она обходит диван, осторожно берёт мой ноутбук и отставляет его в сторону, прежде чем усесться напротив меня, на стол.

— Дорогая, — говорит она мягко, будто я мина с сенсорным детонатором. — Почему никто больше не умеет делать твою работу?

— Потому что им не нужно, — огрызаюсь я.

Почему я всё ещё огрызаюсь? Тула не спорит со мной. Она просто спрашивает.

Но я только что выложила им всё своё прошлое с болью и обидами, а теперь она будто давит своими идеально подпиленными ногтями на самую ранимую точку внутри меня.

— Я справляюсь. Объём работы рассчитан на одного человека, и этот человек — я.

— Но ведь можно обучить кого-то ещё…

— Зачем? — в голосе слышится злость, и я даже не стараюсь её скрывать. — Зачем им это? Зачем мне это? Обучать себе замену? Делать так, чтобы меня было легче уволить, если вдруг им захочется? Я не директор, но я нужна компании. Я держу важные процессы, и все это знают. Они знают, что без меня не справятся. А если я им нужна, значит, они не могут меня бросить!

Я задыхаюсь после последней фразы, паника сжимает горло, пальцы цепляются за подушки на диване, и я уже тянусь за ингалятором.

Джереми садится рядом, нежно проводит рукой по моей спине, успокаивая. Тула с каждым моим словом всё больше расширяет глаза, её идеально выщипанные брови взлетают к самой линии роста волос.

— Бросить тебя?

Я пытаюсь подавить дрожь.

— Я имела в виду уволить, конечно. Целая компания не может просто взять и… уйти.

Но именно так бы это и ощущалось.

Если бы Редфорд Тим вдруг выдал мне уведомление об увольнении — это было бы ещё одним предательством в моей жизни.

Я не позволю этому случиться снова.

— О, Мэдди… — тихо говорит Тула, и в её голосе столько боли, что я не могу заставить себя встретиться с ней взглядом.

Она опускается на диван с другой стороны, её вес прогибает подушку, и я невольно склоняю плечо к её плечу. Рука Джереми по-прежнему двигается по моей спине, кругами, размеренно, как дыхание. Я закрываю глаза, пытаюсь привести сердцебиение в норму.

— Прости, что накричала на тебя, — наконец говорю, задаваясь вопросом, как скоро они встанут и уйдут.

Как сильно я всё испортила? Начало ли это конца?

— Ты же знаешь, что мы навсегда, правда? — шепчет Джереми, прижимая лёгкий поцелуй к моим волосам.

Я судорожно втягиваю воздух, ещё крепче зажмуриваюсь.

Но говорит Тула.

— Ты, я и Джереми. Навсегда. — Она сжимает мои пальцы. — Тебе пришлось бы сделать что-то по-настоящему дерьмовое, чтобы я вообще задумалась о том, чтобы перестать с тобой общаться. Я говорю о том уровне, где ты бы переспала с моим парнем или убила мою собаку.

Я ошеломлённо всхлипываю, почти смеясь.

— У тебя нет ни парня, ни собаки.

Её рука снова зарывается в мои волосы, нежно поглаживая.

— Пока нет. Но ты поняла, о чём я. Тебе не нужно зарабатывать нашу дружбу, чтобы мы остались рядом. Она уже твоя. Мы никуда не денемся.

— Моя работа…

— Это просто работа, Мэдди. Ты делаешь всё, что в твоих силах, но в разумных пределах. Работаешь в нормальные часы, играешь в команде, показываешь, что тебе не всё равно, и надеешься, что это оценят. А если нет — это их проблема. Это не определяет твою ценность. Работы приходят и уходят. Не позволяй ей поглотить твою жизнь. Не основывай свою самооценку на месте, которое просто выдаёт тебе зарплату. И, чёрт возьми, дай себе хотя бы день отдыха, когда умирает кто-то, кого ты любишь.

Я вспоминаю тот год, когда Джош болел. Я работала не из радости. Я работала, чтобы не думать. Почему я позволила себе так поступить? Почему Памела и Редфорд считают, что я должна нести на себе столько всего?

Не будь неблагодарной. Но разве я не должна быть неблагодарной? Хотя бы чуть-чуть? Мне нравится компания. Нравятся люди, с которыми я работаю. Но Тула права. Я слишком долго позволяла работе забирать у меня слишком многое, лишь бы не терять то, в чём уверена. Но в последнее время… Я только и делаю, что работаю.

Тула и Джереми пришлось прийти без приглашения, потому что я ни разу не предложила встретиться.

С тех пор как Дом переехал в Сиэтл, я спряталась так далеко, как только могла.

Я опускаю локти на колени, зарываю лицо в ладони.

— Если тебе хочется плакать, — тихо говорит Тула, — можешь плакать.

— Я не плакала с тех пор, как Джош сказал мне о диагнозе, — признаюсь, голос глухой из-за рук.

Джереми напрягается рядом, но Тула просто продолжает гладить меня по голове, наклоняется, прижимая щёку к макушке.

— Каждый горюет по-своему. Слёзы — это симптом грусти, но не сама грусть. Можно быть безумно несчастной и не пролить ни слезинки. Твоя боль настоящая в любой форме.

Я впитываю её слова, пытаюсь не просто услышать их, но поверить в них.

Тишина окутывает нас, тёплая, как шерстяное одеяло.

— Простите, что я не рассказала вам про Дома, — тихо говорю через какое-то время. — Сначала я просто… не хотела о нём говорить. А потом что-то изменилось между нами. В лучшую сторону. И он снова начал мне нравиться. Больше, чем нравиться. Он… сделал потерю Джоша легче. Потому что он любил моего брата так же, как я.

Я замираю.

— А если бы я рассказала вам о нём тогда, мне пришлось бы рассказать и обо всём остальном. О том, как он меня ранил. О том, как ушёл.

— Но потом снова что-то изменилось, да? — спрашивает Тула.

Я киваю, чувствуя, как слёзы наконец подступают. Но глаза остаются сухими.

— Я снова влюбилась в него. Но… я всё равно думала, что рано или поздно он уйдёт. Поэтому не хотела, чтобы он пересекался с вами. Как будто… — я зажмуриваюсь, ненавидя себя за свою нелепую мысль, — как будто уход — это заразно.

Я украдкой бросаю взгляд на друзей. Губы Джереми сжаты в жёсткую линию. Тула потрясённо смотрит на меня, затем быстро моргает и качает головой. Но прежде чем она успевает сказать хоть слово, Джереми подаётся вперёд, цепляет мой взгляд.

— Ты не так легко сдаёшься, как тебе кажется, Мэдди Сандерсон. Надеюсь, однажды ты это поймёшь.

Я сижу в оцепенении, переваривая его слова.

И благодарю вселенную за тот день, когда моя сумка с сырами рассыпалась в вестибюле именно в тот момент, когда Джереми проходил мимо. Может, важная часть того, чтобы кто-то оставался в моей жизни, — это понимать, кто действительно этого достоин.

Мои друзья обмениваются тяжёлым взглядом, затем снова смотрят на меня.

— Мы кое-что принесли, — говорит Тула.

— И это не подлежит возврату, — добавляет Джереми.

Они подарили мне подарок на День смерти? Странно, но в их стиле.