Ну нет,
Не уходи. Когда бы просьба наша
Была для вольсков пагубна, тогда
Тебе грозила бы она бесчестьем.
Но мы ведь молим о почетном мире –
Чтобы гордились вольски милосердьем,
А римляне, принявшие его,
В один бы голос с вольсками вскричали:
«Благословен будь, миротворец наш!»
Великий сын мой, знаешь ты и сам ведь:
Сомнителен исход любой войны,
Но несомненно, что, занявши Рим,
В награду обретешь ты злое имя,
Всепроклинаемое. На скрижалях
Запишется: «Хоть этот человек
Был благороден, но своим последним
Деянием перечеркнул он все
И погубил отчизну, и оставил
Премерзостную память о себе».
Что ж ты молчишь? Ведь ты всегда старался
Великодушью подражать богов:
Вспороть громами щеки небосвода –
И стихнуть, расколов всего лишь дуб.
Ну, сам скажи ты – разве же достойно
Злопамятным быть? Дочка, не молчи.
Слезами не проймешь. Внук, помоги нам.
Твой голосок скорее может тронуть,
Чем наши доводы. Нет никого,
Кто так обязан матери, как сын мой.
И вот – срамлюсь, как нищенка молю,
В колодки взятая, а он ни звука.
Ты в жизни не уважил никогда
Родную мать. Я, бедная наседка,
Клохтаньем подымала на войну
Тебя, мою единую отраду,
И победителем домой ждала,
Венчанным славой. Если моя просьба
Неправедна, гони меня в пинки.
Но если я права, тогда бесчестен
Выходишь ты, и покарают боги
Тебя за непочтение ко мне.
Спиною повернулся… На колени,
Все трое! Устыдится пусть гордец,
Нас не жалеющий! Все на колени!
Вот. Кончено. Сейчас вернемся в Рим,
Чтоб умереть там рядом с земляками…
Да ты взгляни на нас! На малыша,
Что с нами заодно пал на колени
И тянет руки, хоть еще не может
И выразить словами – но мольба
Его сильней всего на свете… Хватит.
Идем. Не мой он сын. Не твой он муж.
Он – вольск, и на него случайным сходством
Похож малыш наш. Прогони же нас.
А я уж помолчу. Когда огнем
Рим полыхнет, тогда скажу я слово.
