Что же мне оставалось? Я и вообразить себе не мог, что Сирил Грэхем решил меня разыграть или пытается подтвердить свою теорию с помощью подделки.

– Разве это подделка? – спросил я.

– Ну разумеется! – ответил Эрскин. – Очень искусная, но все-таки подделка. В то время я подумал, что Сирил как-то слишком спокойно воспринял свою находку, правда, он не раз говорил мне, что лично ему никаких доказательств не требуется, его теория и без них хороша. Я над ним посмеивался и отвечал, что без доказательств теория рухнет, так что теперь я искренне поздравил его с удивительным открытием. Мы заказали гравюру или репродукцию с портрета, чтобы напечатать его на фронтисписе нового издания сонетов, которое Сирил решил подготовить. Три месяца, оставив все прочие дела, мы скрупулезно изучали каждый сонет, строка за строкой, пока не разобрались во всех неясностях.

Однажды несчастливый случай привел меня к печатнику в Холборне, где я увидел несколько изумительных рисунков серебряным карандашом. Совершенно очарованный, я их купил. Владелец заведения, некий Роулингс, сказал, что сделаны они художником по имени Эдвард Мертон – очень талантливым молодым человеком, но без гроша в кармане. Через несколько дней я решил нанести визит по адресу, полученному от печатника. Мне открыл привлекательный юноша с бледным лицом. Его жена – и, как я потом узнал, натурщица – выглядела довольно невзрачно. Я выразил свое восхищение рисунками, чем, похоже, весьма обрадовал юношу, и попросил показать мне другие работы. Когда мы рассматривали его портфолио, полное очаровательных вещиц, – право же, этот Мертон обладал исключительно тонкой и изящной манерой, – мой взгляд вдруг упал на эскиз к портрету мистера У. Х. Сомневаться не приходилось: это была почти точная копия, единственное различие состояло в том, что маски Трагедии и Комедии не свешивались с мраморного пьедестала, как на картине, а лежали у ног изображенного на портрете молодого человека.

«Не может быть! Откуда это у вас?» – спросил я. Сильно смутившись, художник ответил: «Да это так, набросок между делом. Ума не приложу, как он попал в портфолио. Сущая безделица, право». «Это же эскиз, который ты делал для мистера Сирила Грэхема! – вмешалась жена Мертона. – Если джентльмен желает приобрести рисунок, так отдай». «Для мистера Сирила Грэхема? – повторил я. – Это вы написали портрет мистера У. Х.?» «Понятия не имею, о чем вы говорите», – ответил Мертон, покраснев до ушей. Как видите, ужасно неудобно вышло: жена все разболтала. Прощаясь, я дал ей пять фунтов. Теперь невыносимо вспоминать, но тогда я пришел в ярость. Не медля ни минуты, помчался к Сирилу домой и прождал его там три часа, и все это время отвратительная фальшивка стояла у меня прямо перед глазами. Я заявил Сирилу, что разоблачил его подделку. Он смертельно побледнел. «Я пошел на это только ради тебя. Никаких других доказательств ты признавать не хотел. Достоверность самой теории это не умаляет», – ответил он. «Ах, достоверность! – воскликнул я. – Давай лучше не будем об этом. Ты и сам-то в свою теорию не верил. Иначе не пошел бы на подделку, чтобы ее доказать». Слово за слово, и мы жутко разругались. Признаться, я погорячился. На следующее утро он был мертв.

– Мертв?!

– Да, застрелился из револьвера. Брызги крови попали на раму картины, вот сюда, как раз на имя. Когда я приехал – слуга Сирила тотчас послал за мной, – полиция уже была в доме. Сирил оставил мне письмо, явно написанное в состоянии сильнейшего расстройства и душевного смятения.

– Что было в письме? – спросил я.

– Он писал, что совершенно уверен в существовании Уилли Хьюза, а картину подделал лишь ради того, чтобы убедить меня, и это никак не влияет на достоверность теории; что он готов доказать, насколько глубока и непоколебима его вера в правоту теории, и приносит жизнь в жертву тайне сонетов. Сумасбродное письмо безумца. Помнится, в конце Сирил написал, что передает теорию Уилли Хьюза в мои руки и теперь это моя обязанность – представить ее миру и раскрыть сердечную тайну Шекспира.

– Какая трагическая история! Почему же вы не исполнили его волю?

Эрскин пожал плечами.

– Потому что эта теория ошибочна от начала до конца, – ответил он.

– Дорогой Эрскин, – сказал я, вставая с места, – вы глубоко заблуждаетесь. Эта теория – единственный настоящий ключ к тайне сонетов Шекспира, лучшее из того, что было когда-либо предложено. Она продумана до мельчайших деталей. Я верю в Уилли Хьюза.

– Не говорите так, – без тени улыбки отозвался Эрскин. – Мне кажется, есть нечто роковое в этой идее, а с точки зрения здравого смысла, она несостоятельна. Я тщательно изучил все материалы, и, поверьте мне, теория Сирила полностью ошибочна. Она правдоподобна лишь до определенного предела, затем упирается в тупик. Ради бога, мой юный друг, забудьте об Уилли Хьюзе. Иначе вы об этом пожалеете.

– Эрскин, вы обязаны представить эту теорию миру, – сказал я. – В противном случае я сам это сделаю. Скрывая ее, вы оскорбляете память Сирила Грэхема, самого юного и самого блестящего мученика искусства. Умоляю вас, отдайте ему должное. Он умер ради этой теории – так пусть не будет его смерть напрасна!

Эрскин удивленно посмотрел на меня.

– Я вижу, эта печальная история сильно на вас подействовала, – сказал он. – Вы забываете, что теория не становится истиной лишь оттого, что кто-то пожертвовал за нее жизнью. Я был очень привязан к Сирилу Грэхему. Его смерть стала для меня страшным ударом, от которого я не мог оправиться много лет. Пожалуй, я до сих пор не пришел в себя. Но при чем здесь Уилли Хьюз? Эта идея безосновательна. Не было никакого Уилли Хьюза. А что касается представления этой теории миру… Все считают, что Сирил Грэхем застрелился по неосторожности. Единственное доказательство его самоубийства содержалось в письме, адресованном мне, но об этом никто не знает. Лорд Кредитон по сей день убежден, что это был несчастный случай.

– Сирил Грэхем пожертвовал жизнью ради великой идеи, – ответил я. – Если вы предпочитаете молчать о его самопожертвовании, по крайней мере расскажите о том, во что он верил.

– Его вера была основана на фальшивке, – сказал Эрскин. – На ненадежном свидетельстве, на том, что ни один шекспировед всерьез не воспримет. Эту теорию поднимут на смех. Не выставляйте себя на посмешище, не пускайтесь в путь, который ведет в тупик. Ведь вы начинаете с того, что предполагаете существование того самого человека, чье существование нужно доказать. Кроме того, все знают, что сонеты адресованы лорду Пемброку. Никто в этом не сомневается.

– Я, я в этом сомневаюсь! Я продолжу работу Сирила Грэхема и докажу всем, что он был прав!

– Глупости! – ответил Эрскин. – Поезжайте домой: уже третий час. И забудьте об Уилли Хьюзе. Напрасно я рассказал вам эту историю, и очень жаль, что убедил вас в том, чему сам не верю.

– Вы дали мне ключ к величайшей загадке современной литературы, – возразил я. – И не будет мне покоя, пока я не заставлю вас признать – пока я не заставлю весь мир признать, – что Сирил Грэхем был самым проницательным из современных знатоков Шекспира.

Я шел домой пешком через Сент-Джеймс-парк, над Лондоном едва занималась заря. Белые лебеди спали на глади пруда, угрюмые башни дворца казались фиолетовыми на фоне бледно-зеленого неба. Я думал о Сириле Грэхеме, и на глаза наворачивались слезы.

Проснулся я за полдень, когда сквозь задернутое шторами окно в комнату косо падали золотистые лучи солнца. Я велел слуге отвечать всем, что меня нет дома, затем выпил чашку горячего шоколада с булочкой и, сняв с полки томик сонетов Шекспира, принялся внимательно их изучать. Мне показалось, что каждая строчка подтверждает правоту теории Сирила Грэхема. Я словно держал руку на пульсе Шекспира, отчетливо ощущая каждое биение сердечных страстей. Я думал о прекрасном юном актере, и в каждой строчке мне мерещилось его лицо.

Помнится, два сонета меня особенно поразили: пятьдесят третий и шестьдесят седьмой. В первом Шекспир восхваляет способность Уилли Хьюза перевоплотиться, сыграть любую роль – от Розалинды до Джульетты, от Беатрисы до Офелии: