– О, нет, милая! Львы хороши только на один сезон. Как только их гривы подстрижены, они превращаются в скучнейших животных, какие только существуют. Кроме того, они ведут себя прескверно, если бываешь с ними ласкова. Вы помните этого отвратительного мистера Поджерса? Ну, так он был ужасный мошенник! Конечно, это для меня не важно, и даже я ему простила, что он пытался у меня занять денег, но я не могла вынести его ухаживаний за мной. Он довел меня до того, что я возненавидела хиромантию, и теперь я увлекаюсь телепатией. Это куда интереснее.
– Вы не должны ругать хиромантию здесь, леди Уиндермир. Это единственный вопрос, о котором Артур не любит, чтобы люди говорили шутя. Уверяю вас, он к этому относится очень серьезно.
– Вы хотите сказать, что он верит в хиромантию, Сибилла?
– Спросите его сами, леди Уиндермир, вот он.
Лорд Артур шел через сад с двумя огромными букетами желтых роз в руках; вокруг него прыгали и плясали его дети.
– Лорд Артур!
– К вашим услугам, леди Уиндермир.
– Неужели вы хотите сказать, что верите в хиромантию?
– Конечно верю, – ответил молодой человек, улыбаясь.
– Но почему?
– Потому что я ей обязан всем счастьем моей жизни, – сказал он тихо, опускаясь в ивовое кресло.
– Чем вы обязаны хиромантии, лорд Артур?
– Сибиллой, – ответил он, протягивая жене розы и смотря ей в ее фиалковые глаза.
– Что за глупости! – воскликнула леди Уиндермир. – Я в жизни никогда не слыхала подобных глупостей.
Сфинкс без загадки[53]
Как-то днем я сидел в «Кафе де ля Пэ», на бульваре, созерцал убожество и пышность парижской жизни и дивился той причудливой панораме роскоши и нищеты, которая передо мною развертывалась. Вдруг я услышал, что кто-то громко произнес мое имя. Я оглянулся и увидал лорда Мёрчисона. Мы не встречались почти десять лет – с тех пор, как покинули колледж, так что я искренне обрадовался, увидав его снова, и мы сердечно поздоровались. В Оксфорде мы были с ним друзьями. Я его очень любил – он был такой красивый, веселый и такой благородный. Мы всегда говорили, что он был бы милейшим человеком, не будь у него страсти всегда говорить правду, но, в сущности, эта прямота его характера только усиливала наше благоговение перед ним. Теперь я нашел его значительно изменившимся. Он казался озабоченным, смущенным, словно в чем-то не уверенным. Это не могло быть от современного скептицизма, так как Мёрчисон был тори до мозга костей и так же свято верил в Пятикнижие, как и в палату лордов. Поэтому я решил, что причина здесь – женщина, и спросил, не женат ли он.
– Я недостаточно понимаю женщин, – ответил он.
– Но, дорогой Джеральд, – сказал я, – женщины созданы для того, чтобы их любить, а не понимать.
– Я не могу любить там, где не могу доверять, – возразил он.
– Мне кажется, вы храните какую-то тайну, Джеральд! – воскликнул я. – Расскажите же мне, в чем дело.
– Пройдемся куда-нибудь, – сказал Мёрчисон, – здесь слишком много людей. Нет, только не желтую коляску, какого угодно цвета, только не желтую. Вот – возьмите темно-зеленую.
И несколько минут спустя мы катили бульваром по направлению к Мадлен.
– Куда же мы поедем? – спросил я.
– Куда хотите. По-моему – в ресторан в Буа; мы можем там пообедать, и вы расскажете мне про себя.
– Я сперва хотел бы узнать про вас, – сказал я. – Расскажите же вашу таинственную повесть.
Он достал из кармана небольшой сафьяновый футляр, отделанный серебром, и протянул его мне. Я раскрыл его. В нем была фотография женщины. Высокого роста, гибкая, женщина казалась особенно прекрасной благодаря большим, неопределенным глазам и распущенным волосам. Она походила на какую-то ясновидящую и была одета в дорогие меха.
– Что вы скажете об этом лице? Кажется ли оно вам искренним?
Я внимательно рассматривал его. Оно показалось мне лицом человека, хранящего какую-то тайну; хорошую или дурную – сказать я не мог. Красота этого лица была словно соткана из многих тайн, красота – внутренняя, а не телесная, мимолетная же улыбка на устах казалась слишком тонкой, чтобы быть действительно ласкающей и нежной.
– Ну, что вы скажете?
– Это – Джоконда в соболях, – ответил я. – Расскажите же, что вы о ней знаете.
– Не теперь, после обеда. – И он заговорил о другом.
Как только слуга принес кофе и папиросы, я напомнил Джеральду его обещание. Он встал, прошелся раза два по комнате, потом опустился в кресло и рассказал мне следующее:
– Однажды под вечер, часов около пяти, шел я по Бонд-стрит. Была страшная толчея экипажей и людей, так что еле можно было пробиваться вперед. Около самого тротуара стояла маленькая желтая двухместная коляска, привлекшая, не помню почему, мое внимание. Когда я с ней поравнялся, из нее выглянуло личико, которое я вам только что показал. Оно меня тотчас же обворожило. Всю ночь напролет и весь день я не переставал о нем думать. Я бродил вверх и вниз по этой проклятой улице, заглядывал в каждый экипаж и все ждал желтую двухместную коляску. Но увидать вновь прекрасную незнакомку мне не удалось, и в конце концов я решил, что она мне просто померещилась.
Неделю спустя я обедал у мадам де Растель. Обед был назначен на восемь часов, но в половине девятого мы все еще ждали кого-то в гостиной. Наконец слуга доложил: леди Алрой. Это и была та дама, которую я так тщетно разыскивал. Она медленно вошла в гостиную и была подобна лунному лучу в серых кружевах. К моей великой радости, мне пришлось вести ее к столу. Как только мы сели, я заметил ей без всякой задней мысли:
– Мне кажется, леди Алрой, я вас как-то мельком видел на Бонд-стрит.
Она вся побледнела и тихо сказала:
– Ради бога, не говорите так громко, нас могут подслушать.
Мой неудачный дебют немало смутил меня, и я отважно пустился в пространное рассуждение о французской драме. Она говорила очень мало, все тем же мягким, музыкальным голосом и как будто все беспокоилась, не подслушивает ли кто-нибудь. Я тут же в нее влюбился, страстно, безумно, а неопределенная атмосфера загадочности, которая ее окружала, лишь сильнее разжигала мое любопытство. При прощании – она вскоре по окончании обеда ушла – я спросил у нее разрешения посетить ее. Она заколебалась на мгновение, оглянулась, нет ли кого поблизости, и затем сказала:
– Пожалуйста, завтра в три четверти пятого.
Я попросил мадам де Растель рассказать мне о ней все, что она знает, но я добился только того, что она вдова и владеет красивым особняком в Парк-лейн. Когда же какой-то ученый болтун стал защищать диссертацию на тему о вдовах как наиболее приспособленных, по пережитому опыту, к брачной жизни, я встал и распрощался.
На следующий день я был аккуратно в назначенный час в Парк-лейн, но мне сказали, что леди Алрой только что вышла. Расстроенный, не зная, что думать, я направился в клуб и после долгих размышлений написал ей письмо с просьбой позволить мне попытать счастья в другой раз. Прошло дня два, и я все не получал ответа, когда вдруг пришла маленькая записка с извещением, что она будет дома в воскресенье, в четыре часа, и с таким необычайным, неожиданным постскриптумом: «Пожалуйста, не пишите мне больше по моему домашнему адресу; при свидании объясню вам причины».
В воскресенье она меня приняла и была очаровательна, но, когда я прощался, она попросила меня, если бы мне пришлось ей что-нибудь написать, адресовать свои письма так: «М-с Нокс, почтовый ящик книжной торговли Уайтэкера, Грин-стрит».
– Есть причины, – сказала она, – по которым я не могу получать письма у себя дома.
В течение этого «сезона» я встречался с нею довольно часто, но никогда не покидала она этой атмосферы загадочности. Иногда приходило мне в голову, что она во власти какого-нибудь мужчины, но она казалась такой неприступной, что эту мысль нельзя было не отбросить. Да и трудно было мне прийти к какому-нибудь определенному выводу или решению, так как леди Алрой была похожа на один из тех удивительных кристаллов, которые можно видеть в музеях и которые то прозрачны, то, через мгновение, совсем мутны. Наконец я решился сделать ей предложение; я окончательно измучился, устал от этой беспрестанной таинственности, которую она требовала от всех моих посещений и от тех двух-трех писем, которые мне довелось ей послать. Я написал ей в книжный магазин, прося принять меня в ближайший понедельник в шесть часов. Она согласилась, и я был на седьмом небе. Я был просто ослеплен ею, несмотря на всю загадочность, окружавшую ее (как я тогда думал), или именно вследствие этой загадочности (как я полагаю теперь). Впрочем, нет!.. Я любил в ней женщину, только женщину. Загадочное, таинственное раздражало меня, сводило меня с ума. Ах! Зачем случай натолкнул меня на следы!
