– Даже если оно нас когда-то ранило, Гарри? – помолчав, спросила герцогиня.

– Особенно если ранило, – ответил лорд Генри.

Герцогиня повернулась и с любопытством посмотрела на Дориана Грея.

– Что вы на это скажете, мистер Грей? – осведомилась она.

Дориан заколебался. Потом откинул голову и захохотал.

– Я всегда согласен с Гарри, герцогиня!

– Даже когда он неправ?

– Гарри всегда прав, герцогиня.

– Разве его философия делает вас счастливым?

– Счастья я не искал никогда. Кому нужно счастье? Я ищу удовольствий.

– И находите, мистер Грей?

– О да. Даже слишком часто.

Герцогиня вздохнула.

– А я ищу покоя, – проговорила она, – и если не пойду переодеваться прямо сейчас, то мне его не видать.

– Позвольте предложить вам несколько орхидей, герцогиня! – воскликнул Дориан, вставая и направляясь в глубь оранжереи.

– Вы флиртуете с ним самым возмутительным образом, – заметил лорд Генри своей кузине. – Будьте осторожнее! Он слишком неотразим.

– Разумеется. Иначе и сражаться ни к чему.

– В таком случае греки идут на греков?

– Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

– И потерпели поражение.

– Есть вещи куда хуже.

– Вы несетесь, отпустив поводья.

– Лишь в скорости жизнь! – парировала она.

– Обязательно запишу это в своем дневнике.

– Что именно?

– Обжегшееся дитя любит огонь.

– Я даже крылышек не опалила. Они готовы к полету.

– Вы используете их для чего угодно, только не для полета.

– Мужество перешло от мужчин к женщинам. Для нас это в новинку.

– У вас есть соперница.

– И кто же это?

Лорд Генри засмеялся.

– Леди Нарборо. Она от него совершенно без ума.

– Вы вселили в меня тревогу. Тяга к древностям губительна для нас, романтиков.

– Романтики! Да вы задействуете вполне научные методы.

– Нас научили мужчины.

– При этом они вас так и не изучили.

– Попробуйте-ка дать определение женскому полу! – бросила вызов герцогиня.

– Женщина – сфинкс без загадки.

Она посмотрела на него с улыбкой:

– Мистер Грей совсем пропал. Пойдемте ему поможем. Ведь он не знает, платье какого цвета я надену.

– Придется подбирать платье под цветы, Глэдис.

– Это стало бы преждевременной капитуляцией.

– Искусство любви начинается с кульминации.

– Должна же я оставить себе путь к отступлению.

– Как парфяне?[41]

– Они укрылись в пустыне. У меня не получится.

– Женщинам не всегда дозволен выбор, – ответил лорд Генри.

Не успел он договорить, как из дальнего конца оранжереи послышался сдавленный стон и глухой звук падения тела. Все вскочили на ноги. Герцогиня застыла в ужасе. Перепугавшийся лорд Генри пронесся, раздвигая нависшие листья пальм, и обнаружил Дориана Грея на плиточном полу. Он лежал ничком и был в полном беспамятстве.

Дориана тут же перенесли в голубую гостиную и положили на кушетку. Вскоре он пришел в себя и недоуменно огляделся.

– Что случилось? Ах да, вспомнил… Генри, я здесь в безопасности?

Он задрожал.

– Дорогой мой Дориан, ты всего-навсего упал в обморок. Вот и все. Должно быть, переутомился. Лучше бы тебе не спускаться к ужину. Твое место займу я.

– Нет, я спущусь! – сказал он, вскочив. – Лучше поужинаю со всеми. Не хочу оставаться один!

Дориан сходил в свою комнату и переоделся. За столом он держался с бесшабашной веселостью, но порой содрогался от ужаса и становился белым как носовой платок, вспоминая прижатое к окну оранжереи лицо следившего за ним Джеймса Вэйна.

На следующий день Дориан не выходил из дома и провел большую часть времени в своей комнате, одержимый диким страхом смерти и при этом совершенно безучастный к жизни. Им все сильнее овладевало сознание того, что его выследили и теперь он в западне. Гобелен покачивался от сквозняка и пугал. Палая листва, бросаемая ветром в окна, напоминала о неисполненных зароках и вызывала горькие сожаления. Закрывая глаза, он снова видел лицо моряка, заглядывающего через запотевшее стекло, и сердце его сковывал ужас.

А может, всему виной его разыгравшееся воображение, что вызвало из мрака ночи призрак мстителя и рисовало перед ним жуткие картины возмездия. В действительности царит полный хаос, зато в работе воображения присутствует убийственная логика. Именно воображение вызывает к жизни угрызения совести и натравливает их на грешника. В житейском мире не несут наказания грешники, но не получают награды и праведники. Успех – удел сильных, слабых же ждут сплошные неудачи. Вот и все. Кроме того, если бы возле дома кто-нибудь бродил, его наверняка заметили бы слуги или егеря. Останься на клумбах следы, садовники непременно бы ему доложили. Да, всему виной воображение. Брат Сибилы Вэйн вовсе не вернулся, чтобы его убить. Он отплыл на корабле и затонул в каком-нибудь ледяном море. Так или иначе, он не опасен. Ведь этот моряк не знает, не может знать, кого искать. Дориана Грея спасла маска юности.

И все же, если это лишь иллюзия, до чего ужасно думать, что совесть способна создавать призраки настолько пугающие, придавать им видимую форму и приводить их в движение! Что за жизнь его ждет, если днем и ночью из пустых углов и укромных мест станут выползать призраки совершенных им преступлений, дразнить его, шептать в уши во время застолий, будить ото сна своими ледяными пальцами!.. При мысли об этом Дориан побледнел от ужаса, его пробрал холодный озноб. Ах! Он убил друга в порыве безумия! Чудовищное воспоминание! Сцена опять встала перед его глазами. Каждая отвратительная подробность вернулась к нему и казалась еще ужаснее, чем все было на самом деле. Из темной пещеры времени восстал призрак смертного греха, укутанный в багровый саван. Когда лорд Генри вошел к нему в семь часов, Дориан Грей рыдал так, словно сердце его разрывалось от горя.

Лишь на третий день он отважился выйти из дома. Похоже, ясный, пахнущий хвоей воздух зимнего утра вернул ему радость и вкус к жизни. Однако перемену в нем вызвали не одни лишь природные условия. Собственная природа Дориана взбунтовалась против избытка душевных страданий, которые попытались нарушить незыблемость ее спокойствия. С натурами поверхностными и тонкими всегда так. Сильные страсти их либо ранят, либо корежат. Либо они убивают человека, либо гибнут сами. Мелкие печали и мелкие увлечения живут в таких людях вечно. Огромная любовь или печаль падают под собственной тяжестью. Кроме того, Дориан убедил себя, что стал жертвой разыгравшегося воображения, и теперь вспоминал свои страхи с долей жалости и изрядного презрения.

После завтрака он прогулялся часок с герцогиней по саду, потом сел в экипаж и поехал через парк туда, где охотились гости. Иней на хрустевшей от мороза траве лежал словно соль. Небо походило на перевернутую чашу синего металла. Тихое, заросшее камышами озеро покрывала тонкая корочка льда.

На опушке соснового леса сэр Джефри Клоустон, брат герцогини, вынимал из ружья две пустые гильзы. Дориан выпрыгнул из экипажа, велел груму отвести лошадь домой и направился к своему гостю через буйные заросли кустарника и пожухлого папоротника.

– Хорошо поохотился, Джефри? – спросил он.

– Не очень. Думаю, птицы улетели на открытое пространство. Надеюсь, после ленча, когда мы перейдем на другой участок, станет получше.

Дориан пошел с ним рядом. Свежий лесной воздух, коричневые и красные в лучах солнца стволы деревьев, хриплые крики выгонщиков и резкий треск ружей завораживали и наполняли упоительным чувством свободы. Его охватил безудержный восторг и блаженство. Вдруг из-за кочки с пожухлой травой ярдах в двадцати перед ними выскочил заяц с черными кончиками ушей. Он бросился к зарослям ольхи, стремительно распрямляя длинные задние ноги. Сэр Джефри поднял ружье, но было в заячьей грации нечто странным образом зачаровавшее Дориана Грея, и он вскричал: