В письме я наговорил Эрскину много несправедливых и обидных слов, поэтому решил немедля повидать его и принести извинения. Утром следующего дня я приехал в дом на Бердкейдж-уок и застал Эрскина в библиотеке: он рассматривал стоящий перед ним портрет Уилли Хьюза.

– Дорогой друг! – сказал я. – Позвольте перед вами извиниться.

– Извиниться? – удивился он. – За что?

– За письмо, – ответил я.

– За что же тут извиняться? – возразил он. – Напротив, вы оказали мне величайшую услугу. Вы доказали, что теория Сирила Грэхема абсолютно верна.

– Не хотите ли вы сказать, что верите в Уилли Хьюза? – воскликнул я.

– А почему бы нет? – ответил он. – Вы убедили меня. Или, по-вашему, я не в состоянии оценить силу доказательств?

– Так ведь нет же никаких доказательств! – Я со стоном опустился в кресло. – Я написал вам в пылу глупого энтузиазма. Меня растрогала история гибели Сирила Грэхема, очаровала его романтическая идея, заворожили ее новизна и необычность. Теперь я вижу, что эта теория основана на заблуждении. Единственное доказательство существования Уилли Хьюза – стоящая перед вами картина, но ведь это подделка! Нельзя же в подобных вопросах руководствоваться одними лишь чувствами. Какой бы романтичной ни казалась теория Уилли Хьюза, логика против нее.

– Да что это с вами? – изумленно посмотрел на меня Эрскин. – Ведь своим письмом вы убедили меня, что Уилли Хьюз существовал на самом деле! Почему вы вдруг передумали? Или ваше письмо всего лишь шутка?

– Я и сам не могу это объяснить, – признался я. – Однако теперь я вижу, что теория Сирила Грэхема ничем не подтверждается. Сонеты адресованы лорду Пемброку. Бога ради, не тратьте понапрасну время, пытаясь найти никогда не существовавшего юного актера времен королевы Елизаветы и сделать из него героя сонетов великого поэта.

– Похоже, вы плохо понимаете теорию Сирила, – ответил он.

– Плохо понимаю! – воскликнул я. – Дорогой мой Эрскин, да мне уже кажется, что это я ее придумал. Из моего письма наверняка видно, что я не просто тщательно во всем разобрался, но и нашел всевозможные доказательства. У этой теории есть единственный изъян: она изначально предполагает, что человек, чье существование мы и пытаемся доказать, действительно жил на свете. Если допустить, что в труппе Шекспира был юноша по имени Уилли Хьюз, то легко показать, что сонеты адресованы ему. Однако, поскольку мы знаем, что такого имени нет в списках актеров театра «Глобус», то нет и смысла продолжать поиски.

– А вот этого мы как раз и не знаем! – возразил Эрскин. – Действительно, имя Уилли Хьюза не встречается в списке труппы, приведенном в первом издании, но, как заметил Сирил, это скорее доказывает, чем опровергает существование Уилли Хьюза, если учесть, что он предательски покинул «Глобус» и ушел к сопернику Шекспира.

Мы проспорили не один час, однако я так и не сумел переубедить Эрскина: он оставался верен теории Сирила Грэхема. Он заявил, что намерен посвятить жизнь доказательству этой теории и таким образом почтить память своего друга. Я умолял и уговаривал его, смеялся над ним, но все без толку. В конце концов мы расстались – хоть и не поссорившись, но слегка недовольные друг другом. Эрскин уверился в моем легкомыслии, а я посчитал его глупцом. Когда я заглянул к нему в следующий раз, слуга ответил, что он уехал в Германию.

Однажды, года через два, я приехал к себе в клуб, и привратник вручил мне конверт с иностранным штемпелем. Письмо оказалось от Эрскина, отправлено из гостиницы «Англетер» в Каннах. Оно привело меня в ужас, хотя я несколько сомневался, что Эрскин настолько безумен, чтобы исполнить задуманное. Он написал, что, испробовав все возможные способы доказать существование Уилли Хьюза, потерпел неудачу и, подобно Сирилу Грэхему, отдавшему жизнь за эту теорию, собирается принести в жертву свою жизнь по той же самой причине. Письмо заканчивалось так: «Я все еще верю в Уилли Хьюза. К тому времени, как вы получите мое письмо, я буду уже мертв, добровольно отдав жизнь во имя Уилли Хьюза: во имя него и во имя Сирила Грэхема, которого я легкомысленным скептицизмом и глупым неверием довел до самоубийства. Однажды вам явили истину, но вы ее отвергли. Теперь истина возвращается к вам, обагренная кровью двух жертв, – так не отворачивайтесь же от нее».

Я содрогнулся от ужаса. Не может быть! Худший способ распорядиться своей жизнью – это отдать ее за религиозные убеждения, но чтобы умереть за литературную теорию! Это просто невероятно.

Я посмотрел на дату. Письмо было написано неделю назад. Досадные случайности несколько дней не давали мне заглянуть в клуб, иначе, возможно, мне удалось бы спасти Эрскина. А вдруг еще и теперь не поздно? Я вернулся домой, собрал вещи и сел на ночной почтовый поезд, уходящий с вокзала Чаринг-Кросс. Путь мне показался невыносимо долгим, я изнывал от нетерпения. Приехав в Канны, я немедля бросился в «Англетер». Мне сказали, что Эрскина похоронили два дня назад на Английском кладбище. Эта трагедия была такой жуткой нелепостью! Потрясенный до глубины души, я сам не помню, что говорил, и окружающие с любопытством на меня поглядывали.

В вестибюле гостиницы вдруг появилась леди Эрскин, в глубоком трауре. Увидев меня, она подошла, пробормотала что-то о бедном сыне и разрыдалась. Я отвел ее в номер. В гостиной леди Эрскин ждал какой-то пожилой джентльмен – как оказалось, доктор-англичанин.

Мы долго говорили об Эрскине, но я ни словом не упомянул причину его самоубийства. Очевидно, он ничего не сказал матери о том, что заставило его совершить столь непоправимый, столь безумный поступок. Наконец леди Эрскин поднялась.

– Джордж оставил для вас кое-что, – сказала она. – Он очень дорожил этой вещью. Пойду принесу.

Как только она вышла из комнаты, я обратился к доктору.

– Для леди Эрскин это наверняка был тяжелый удар! Удивительно, что она так стойко его вынесла.

– Да ведь она уже много месяцев знала, к чему все идет, – ответил доктор.

– Много месяцев знала об этом? – воскликнул я. – Тогда почему же она его не остановила?! Почему не приставила к нему сиделку? Он, должно быть, с ума сошел!

Доктор посмотрел на меня в полном недоумении.

– Не понимаю, о чем это вы?

– Ну как же! Мать знает, что сын собирается наложить на себя руки…

– Наложить на себя руки! Помилуйте, бедняга Эрскин вовсе не совершал самоубийства. Он умер от чахотки. Он приехал сюда, чтобы умереть. Едва взглянув на него в первый раз, я понял, что дело плохо. Одного легкого почти не осталось, другое тоже было сильно затронуто. За три дня до смерти он спросил меня, есть ли надежда. Я откровенно признался, что надежды нет, ему осталось жить всего несколько дней. Он написал несколько писем и, смирившись со своей участью, до конца оставался в полном сознании.

В этот момент в гостиную вошла леди Эрскин – со злополучным портретом Уилли Хьюза в руках.

– Умирая, Джордж умолял меня передать это вам, – сказала она.

Я взял портрет, и ее слезы капнули мне на ладонь.

Теперь картина висит у меня в библиотеке, и ею восторгаются мои искушенные в живописи друзья. Они пришли к выводу, что это не Клуэ, а Удри. Я не стал рассказывать им истинную историю этого портрета. Но иногда, глядя на него, я думаю, что Уилли Хьюз и вправду мог быть героем сонетов Шекспира.

На высокой колонне, над городом, стояла статуя Счастливого Принца. Принц был покрыт сверху донизу листочками чистого золота. Вместо глаз у него были сапфиры, и крупный рубин сиял на рукоятке его шпаги.[105]

Все восхищались Принцем.

– Он прекрасен, как флюгер-петух! – изрек Городской Советник, жаждавший прослыть за тонкого ценителя искусств. – Но конечно, флюгер куда полезнее! – прибавил он тотчас же, опасаясь, что его обвинят в непрактичности; а уж в этом он не был повинен.