В его «непостоянстве» и «изменах» легко узнать неискренность и вероломство, которые, похоже, неотделимы от актерского таланта, – точно так же и тщеславие, ищущее немедленного признания, присуще всем актерам. Впрочем, Уилли Хьюзу в этом повезло больше, чем другим: он в некотором смысле обрел бессмертие и живет в пьесах Шекспира, нераздельно с ними связанный.

В сонетах постоянно подчеркивается та власть, которую имел Уилли Хьюз над зрителями – «зеваками», как их называл Шекспир. Пожалуй, лучше всего изумительный актерский дар Уилли Хьюза описан в «Жалобе влюбленной»:

Однажды мне показалось, что я нашел подлинное упоминание об Уилли Хьюзе в источнике елизаветинской эпохи. Томас Нелл, священник графа Эссекского, оставил подробное описание последних дней его светлости: в ночь накануне смерти граф «призвал к себе Уильяма Хьюса, своего музыканта, и велел сыграть на верджинеле[103] и спеть. “Сыграй, – молвил он, – мою песню, Уилл Хьюс, я сам ее спою”. И спел он ее с радостью, а не как раненый лебедь, что, глядя вниз, оплакивает свой конец, но как веселый жаворонок, простер руки, и поднял взор к Господу своему, и вознесся в горние выси, и звучный глас его достиг хрустального свода небес».

Кто еще мог играть на верджинеле умирающему создателю цикла любовных сонетов, как не тот самый Уилли Хьюз, которому посвятил стихи Шекспир и чей голос, по словам поэта, звучал как музыка? Однако лорд Эссекс умер в 1576 году, когда Шекспиру было всего-то двенадцать лет. Нет, этот музыкант никак не годился на роль «мистера У. Х.». А вот не был юный друг Шекспира сыном того музыканта? По крайней мере, я убедился, что в елизаветинскую эпоху существовал некто по имени Уилли Хьюз. И похоже, фамилия «Хьюз» тесно связана с музыкой и театром. Первой английской актрисой стала красавица Маргарет Хьюз, в которую безумно влюбился принц Руперт. Почему бы не предположить, что она, как и юный актер театра Шекспира до нее, происходила из рода того самого музыканта лорда Эссекса? Вот только где же доказательства? Увы, никаких подтверждений, что эти трое как-то связаны между собой, я не нашел. Мне чудилось, что я вот-вот получу неопровержимое свидетельство, но оно ускользало из рук.

От мыслей о жизни Уилли Хьюза я перешел к размышлениям о его смерти. Интересно, какой конец его постиг?

Не отправился ли он в числе прочих английских актеров в 1604 году в Германию? Они выступали перед великим герцогом Генрихом-Юлием Брауншвейгским, который и сам прославился как драматург, затем при дворе чудаковатого курфюрста Бранденбургского, который, говорят, был таким страстным поклонником красоты, что однажды купил у заезжего греческого купца сына, отдав за него столько янтаря, сколько весил юноша, и устраивал пышные зрелища в честь своего раба – как раз во время ужасной засухи 1606/1607 года, когда за семь месяцев не пролилось ни капли дождя и изнуренные голодом люди замертво падали прямо на улицах. Как бы то ни было, нам достоверно известно, что в 1613 году в Дрездене ставили «Ромео и Джульетту», а также «Гамлета» и «Короля Лира». И разве не Уилли Хьюзу кто-то из свиты английского посланника привез в 1615 году посмертную маску Шекспира – последний скромный дар великого поэта горячо любимому другу?

Воистину, кто, как не юный актер, чья красота была неотъемлемой частью романтизма произведений Шекспира, должен был принести в Германию семя новой культуры и стать предвестником великолепной эпохи Просвещения восемнадцатого века: хотя у ее истоков стояли Лессинг и Гердер, а полного расцвета она достигла благодаря Гёте, немалую роль сыграл также и другой актер, Фридрих Шредер, который пробудил умы и средствами театра показал глубокую, неразрывную связь жизни и литературы. Если все случилось именно так – а никаких доказательств обратного я не обнаружил, – то Уилли Хьюз вполне мог быть одним из английских актеров (mimae quidam ex Britannia, как называет их одна старинная хроника), убитых в Нюрнберге во время внезапно разразившегося бунта и тайно похороненных в маленьком винограднике за городом некими молодыми людьми, «кои прельщены были их лицедейством и постичь желали тайны нового ремесла». Маленький виноградник у городской стены – можно ли найти более подходящее место упокоения для того, о ком Шекспир сказал: «Искусство же мое живет одним тобою»?[104] Ведь разве не из Дионисовых мистерий возникло искусство трагедии? Разве не с уст сицилийских виноградарей впервые сорвался легкий смех Комедии, с ее беспечным весельем и острыми словцами? И разве не пенная влага, оставляя пурпур и багрянец на лицах и телах, впервые навела на мысль о колдовской силе грима, пробудив желание скрыться под маской, заставив высоко ценить беспристрастие – и так появились грубые начатки драматического искусства.

В любом случае, где бы ни покоился прах Уилли Хьюза – в маленьком винограднике у готических ворот немецкого города или на забытом церковном кладбище среди шума и суеты Лондона, – его могилу не отмечает пышное надгробие. Как и предрекал поэт, его истинная гробница – стихи Шекспира, его настоящий памятник – вечность драматического искусства. Такова участь всех тех, чья красота вдохновила творения их эпохи: точеное тело вифинского раба истлело в зеленом нильском иле, а прах юного афинянина развеян по желтым холмам Керамика, но и поныне живет Антиной в скульптуре, а Хармид – в философии.

Прошло три недели, и я решил написать Эрскину, призывая его почтить память Сирила Грэхема и открыть миру созданное им замечательное толкование сонетов – единственное толкование, которое дает ответ на любой вопрос и объясняет любую неясность. К сожалению, у меня не сохранилась копия того письма, и мне не удалось заполучить оригинал; помню только, что я расписал все в подробностях, заполнив множество страниц пылким повторением аргументов и доказательств, обнаруженных в результате моих изысканий. Я был уверен, что не просто воздаю должное Сирилу Грэхему, возвращая ему законное место в истории литературы, но защищаю честь самого Шекспира, смывая с нее незаслуженное пятно банальной любовной интрижки. Я вложил в письмо всю свою веру, всю свою страсть.

Стоило мне отослать письмо, как на меня нашло нечто странное. Казалось, я исчерпал всю веру в истинность теории Уилли Хьюза, отдал нечто важное, и мной овладело полное безразличие к загадке сонетов. Что же случилось? Трудно сказать. Возможно, найдя идеальную форму выражения для своей страсти, я тем самым истощил ее. Сила чувств, как и телесная сила, имеет предел. Быть может, пытаясь убедить другого, ты сам должен отчасти потерять способность верить? А может, я просто устал от всего этого и, угаснув, энтузиазм больше не мешал разуму судить непредвзято? В чем бы ни была причина – а я так и не понял, в чем она заключалась, – несомненно было одно: Уилли Хьюз внезапно превратился в миф, в пустую мечту, в мальчишескую фантазию юнца, который, как свойственно пылким натурам, больше старается убедить в чем-то других, чем самого себя.