Там стоял Мельник с фонарем в одной руке и большой палкой в другой.

– Дорогой Ганс! – воскликнул Мельник. – Я в большой тревоге: мой маленький сын упал с лестницы и расшибся, и я иду за доктором. Но доктор живет так далеко, а ночь такая ужасная, что мне пришло в голову: не лучше ли будет тебе пойти за доктором вместо меня. Ты знаешь, что я хочу подарить тебе мою тачку, так что это будет только справедливо, если ты тоже сделаешь что-нибудь для меня.

– Разумеется! – воскликнул маленький Ганс. – Я прямо за честь считаю, что вы обратились ко мне, и сейчас же отправлюсь за доктором. Одолжите мне только ваш фонарь, потому что ночь так темна и я боюсь, как бы мне не свалиться в канаву.

– Мне очень жаль, – ответил Мельник, – но фонарь у меня новый, и мне было бы очень досадно, если бы с ним что-нибудь случилось.

– Ну, это ничего, обойдусь и без фонаря! – воскликнул маленький Ганс, надел свою большую шубу, теплую красную шапку, повязал шею шарфом и вышел.

Какая это была ужасная буря! Ночь была так темна, что маленький Ганс почти ничего не видел, а ветер был такой сильный, что Ганс едва держался на ногах. Однако мужество не покидало его, и, пройдя около трех часов, он добрался до дома доктора и постучался в дверь.

– Кто там? – спросил доктор, высовывая голову из окна своей спальни.

– Это я, господин доктор. Я – Ганс.

– Чего тебе нужно, Ганс?

– Сын Мельника упал с лестницы и расшибся, и Мельник просит вас поскорее приехать.

– Хорошо! – ответил доктор и велел подать лошадь, большие сапоги и фонарь; потом спустился вниз и уехал верхом по направлению к дому Мельника, между тем как Ганс поплелся за ним пешком.

Буря тем временем разыгрывалась все сильнее и сильнее, дождь лил потоками. Маленький Ганс и сам не видал, куда идет, и не поспевал за лошадью. В конце концов он сбился с дороги и заблудился в болоте, которое было очень опасно, потому что в нем было много глубоких ям. Там бедный Ганс и утонул. На другой день пастухи нашли его тело в большой яме, наполненной водой, и принесли к его дому.

Все пошли на похороны маленького Ганса, потому что все его любили, а больше всех горевал Мельник.

– Я был его лучшим другом, – говорил Мельник, – а потому справедливость требует, чтобы мне принадлежало первое место.

И он шел во главе процессии в длинном черном плаще и время от времени вытирал глаза большим носовым платком.

– Смерть маленького Ганса является, конечно, большой потерей для каждого, – сказал Кузнец, когда похороны окончились и все уселись в уютном трактире, попивая душистое вино и закусывая сладкими пряниками.

– Для меня это, во всяком случае, большая потеря, – отозвался Мельник, – потому что ведь я уж почти подарил ему мою тачку, а теперь положительно не знаю, что с ней делать. Дома она мешает, а между тем она в таком плохом виде, что мне, пожалуй, ничего не дадут за нее, вздумай я ее продавать. Впредь буду осторожнее и никому ничего не стану дарить. Всегда приходится расплачиваться за свою же щедрость.

– Ну? – сказала Водяная Крыса после долгой паузы.

– Это конец, – ответила Коноплянка.

– А что же было дальше с Мельником?

– Ах, право, не знаю, – ответила Коноплянка, – да мне, честно говоря, до этого и дела нет.

– Вот и видно, что вы по натуре совсем не отзывчивы, – заметила Водяная Крыса.

– Боюсь, вам не будет ясна мораль моего рассказа, – сказала Коноплянка.

– Что будет неясно? – воскликнула Водяная Крыса.

– Мораль.

– Вы хотите сказать, что в этом рассказе есть мораль?

– Конечно, – ответила Коноплянка.

– Ну знаете, – сказала Водяная Крыса с большим раздражением, – мне кажется, вам бы следовало предупредить об этом заранее. Если бы вы так сделали, уж я, наверно, не стала бы вас слушать. Несомненно, я сказала бы: «Фу!» – как тот критик. Впрочем, я и теперь могу это сделать. – И она во весь голос выкрикнула: «Фу!» – потом взмахнула хвостом и спряталась в нору.

– Как вам нравится Водяная Крыса? – спросила Утка, снова подплывая несколько минут спустя. – У нее очень много хороших черт, но, если говорить о себе, во мне так сильно развито материнское чувство, что, чуть я увижу закоренелую старую деву, слезы выступают у меня на глазах.

– А я даже боюсь, что обидела ее, – ответила Коноплянка. – Дело в том, что моя история была с моралью.

– Ах, это всегда очень опасно, – заметила Утка.

И я с ней совершенно согласен.

Королевский сын намерен был сочетаться браком, и по этому поводу ликовал и стар и млад. Приезда своей невесты Принц дожидался целый год, и вот наконец она прибыла. Это была русская Принцесса, и весь путь от самой Финляндии она проделала в санях, запряженных шестеркой оленей. Сани были из чистого золота и имели форму лебедя, а меж крыльев лебедя возлежала маленькая Принцесса. Она была закутана до самых пят в длинную горностаевую мантию, голову ее покрывала крошечная шапочка из серебряной ткани, и Принцесса была бела, как снежный дворец, в котором она жила у себя на родине. Так бледно было ее лицо, что весь народ дивился, глядя на нее, когда она проезжала по улицам.[110]

– Она похожа на Белую розу! – восклицали все и осыпали ее цветами с балконов.

Принц вышел к воротам замка, чтобы встретить невесту. У него были мечтательные фиалковые глаза и волосы как чистое золото. Увидав Принцессу, он опустился на одно колено и поцеловал ей руку.

– Ваш портрет прекрасен, – прошептал он, – но вы прекраснее во сто крат!

И щеки маленькой Принцессы заалели.

– Она была похожа на Белую розу, – сказал молодой Паж кому-то из придворных, – но теперь она подобна Алой розе.

И это привело в восхищение весь двор. Три дня кряду все ходили и восклицали:

– Белая роза, Алая роза, Алая роза, Белая роза!

И Король отдал приказ, чтобы Пажу удвоили жалованье.

Так как Паж не получал никакого жалованья вовсе, то пользы от этого ему было мало, но зато очень много чести, и потому об этом было своевременно оповещено в Придворной Газете.

По прошествии трех дней отпраздновали свадьбу. Это была величественная церемония: жених с невестой, держась за руки, стояли под балдахином из пунцового бархата, расшитого мелким жемчугом, а потом был устроен пир на весь мир, который длился пять часов. Принц и Принцесса сидели во главе стола в Большом зале и пили из прозрачной хрустальной чаши. Только истинные влюбленные могли пить из этой чаши, ибо стоило лживым устам прикоснуться к ней, как хрусталь становился тусклым, мутным и серым.

– Совершенно ясно, что они любят друг друга, – сказал маленький Паж. – Это так же ясно, как ясен хрусталь этой чаши!

И Король вторично удвоил ему жалованье.

– Какой почет! – хором воскликнули придворные.

После пира состоялся бал. Жениху и невесте предстояло протанцевать Танец розы, а Король вызвался поиграть на флейте. Он играл из рук вон плохо, но никто ни разу не осмелился сказать ему это, потому что он был Король. В сущности, он знал только две песенки и никогда не был уверен, какую именно исполняет, но это не имело ни малейшего значения, так как, что бы он ни делал, все восклицали:

– Восхитительно! Восхитительно!

Программа празднеств должна была закончиться грандиозным фейерверком, которому надлежало состояться ровно в полночь. Маленькая Принцесса еще никогда в жизни не видала фейерверка, и поэтому Король отдал приказ, чтобы Королевский Пиротехник самолично занялся фейерверком в день свадьбы.

– Фейерверк? А на что это похоже? – спросила Принцесса у своего жениха, прогуливаясь утром по террасе.

– Это похоже на северное сияние, – сказал Король, который всегда отвечал на все вопросы, адресованные к другим лицам, – только гораздо натуральнее. Фейерверк так же прекрасен, как моя игра на флейте, и я лично предпочитаю его огни звездам, потому что, по крайней мере, знаешь наверняка, когда эти огни зажгутся. Словом, вам непременно нужно полюбоваться на него.