Из всех покоев этот оказался самым светлым и прекрасным. Стены были затянуты дамастной тканью из Лукки, затканной розовыми цветами; птицы и изящные серебряные венчики складывались в прихотливый узор; массивную серебряную мебель украшали пышные гирлянды венков, на которых раскачивались лукавые Купидоны; перед двумя огромными очагами возвышались широкие ширмы, расшитые павлинами и попугаями, а пол из оникса цвета морской волны словно бы терялся вдали. Но Карлик был здесь не один. В тени дверного проема, в противоположном конце залы, застыла невысокая фигурка, не спуская с чужака глаз. Сердце гостя дрогнуло, крик радости сорвался с уст, и он выбежал на свет. Фигура тоже подалась вперед, и он разглядел обитателя комнаты во всех подробностях.

Какая уж там Инфанта! То было самое настоящее чудовище – ничего кошмарнее Карлик в жизни своей не видывал. Сложено не так, как обычные люди, но горбатое, кривоногое, с огромной болтающейся головой и гривой черных волос. Маленький Карлик нахмурился – нахмурилось и чудовище. Он рассмеялся, и чудовище рассмеялось вместе с ним и подбоченилось, повторяя его позу. Карлик издевательски поклонился чужаку, и тот отвесил в ответ низкий почтительный поклон. Карлик шагнул вперед, и чудище двинулось ему навстречу, копируя каждый шаг и останавливаясь, когда останавливался он сам. Гость закричал от восторга и побежал вперед, протягивая руку, и ладонь чудовища коснулась его ладони, холодная, словно лед. Карлик испугался и отвел руку в сторону, и рука чудовища проворно последовала за ней. Карлик попытался прорваться дальше, но что-то гладкое и твердое остановило его. Лицо чудовища, словно бы искаженное ужасом, находилось уже совсем близко. Карлик отбросил волосы со лба. Чудовище повторило жест. Карлик ударил его, и тот дал сдачи. Карлик передернулся от отвращения, и чудовище принялось строить ему рожи. Карлик отпрянул – отпрянуло и чудовище.

Что же это такое? Карлик на мгновение призадумался и оглядел комнату. Странно, но в этой невидимой стене прозрачной воды каждый предмет словно бы обретал своего двойника. Да, картина повторялась в картине, и вдобавок к одному ложу возникало второе. У спящего Фавна, устроившегося в алькове у дверного проема, обнаружился задремавший брат-близнец, и серебряная Венера, что стояла на свету, протягивала руки к Венере не менее прекрасной, чем она сама.

Может быть, это Эхо? Карлик однажды позвал ее в долине, и нимфа Эхо повторила каждое его слово. Может быть, она умеет передразнивать обличье, равно как и голос? Могла ли она создать поддельный мир, во всем схожий с настоящим? Могут ли тени предметов обрести краски, жизнь и движение? Может ли быть, что?..

Карлик вздрогнул и, сняв с груди прекрасную белую розу, повернулся кругом и поцеловал цветок. У чудовища тоже была роза, каждый лепесток которой в точности повторял его сокровище. Оно также целовало розу и, нелепо жестикулируя, прижимало ее к сердцу.

Когда он наконец понял правду, он издал отчаянный крик и, рыдая, бросился ничком на пол. Значит, это он сам – безобразен и горбат, нелеп и кошмарен с виду. Это он – чудовище, это над ним хохотали все дети, а маленькая Принцесса, которая, как он думал, любит его, – и она тоже лишь насмехалась над его уродством и потешалась над его увечным телом. Почему его не оставили в лесу, где не было ни одного зеркала, способного рассказать ему, как он гадок! Лучше бы отец убил его, а не продавал на поругание! Горячие слезы хлынули по его щекам, и он разорвал белую розу на мелкие клочки. Распластавшееся чудовище проделало то же самое, бросило обрывки на ветер и распростерлось на полу. Карлик поднял глаза и встретил ответный взгляд, исполненный боли. Он перекатился в сторону, чтобы не видеть двойника снова, и закрыл глаза руками. Словно раненый зверь, он уполз в тень и остался лежать там, тихо стеная.

В это самое мгновение сквозь открытое, доходящее до пола створчатое окно с террасы вошли сама Инфанта и ее свита. Увидев, как безобразный Карлик лежит и колотит по полу кулаками препотешным и нелепым образом, они весело расхохотались и обступили лежащего, не спуская с него глаз.

– Он смешно танцует, – заметила Инфанта, – но лицедействует еще смешнее. Да он играет роль почти так же хорошо, как марионетки, только, конечно, не так естественно. – И она принялась обмахиваться огромным веером и захлопала в ладоши.

Но маленький Карлик так и не поднял взгляда, и его рыдания становились все глуше и глуше, и вдруг он как-то странно всхлипнул и схватился рукою за сердце. А затем снова откинулся на спину и застыл неподвижно.

– Неподражаемо! – воскликнула Инфанта, помолчав. – Но теперь ты должен станцевать для меня.

– Да, – поддержали дети, – вставай и танцуй, ты такой же смышленый, как берберийские мартышки, только куда потешнее.

Но маленький Карлик молчал.

Инфанта досадливо топнула ножкой и позвала дядю, который прогуливался по террасе рядом с Гофмейстером, читая депеши, только что доставленные из Мексики, где не так давно была учреждена Святая Инквизиция.

– Мой забавный Карлик дуется, – воскликнула она. – Растолкайте его и велите танцевать для меня.

Обменявшись понимающими улыбками, высокопоставленные гранды вошли, и дон Педро наклонился и хлопнул Карлика по щеке вышитой перчаткой.

– Ну, давай, танцуй, petit monstre[119], – приказал он. – Давай, танцуй. Инфанта Испании и обеих Индий желает, чтобы ее развлекли.

Но Карлик так и не двинулся с места.

– Придется послать за розгами, – устало пригрозил дон Педро и вернулся на террасу. Но Гофмейстер с озабоченным видом опустился перед Карликом на колени и положил ему руку на сердце. Вскоре, пожав плечами, он поднялся и, низко поклонившись Инфанте, заметил:

– Mi bella Princesa[120], ваш забавный маленький карлик больше никогда не будет танцевать. Жаль – он так уродлив, что, пожалуй, заставил бы улыбнуться самого Короля.

– Но с какой стати он не станет больше танцевать? – рассмеялась Инфанта.

– Потому что у него разбилось сердце, – отвечал Гофмейстер.

Инфанта нахмурилась, и ее изящные розовые губки изогнулись в недовольной гримаске.

– Впредь пусть у тех, кто приходит ко мне поиграть, вообще не будет сердца, – воскликнула она и выбежала в сад.

Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю и забрасывал в море сети.[121]

Когда ветер был береговой, у Рыбака ничего не ловилось или ловилось, но мало, потому что это злобный ветер, у него черные крылья, и буйные волны вздымаются навстречу ему. Но когда ветер был с моря, рыба поднималась из глубин, сама заплывала в сети, и Рыбак относил ее на рынок и там продавал.

Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю, и вот однажды такою тяжелою показалась ему сеть, что трудно было поднять ее в лодку. И Рыбак, усмехаясь, подумал: «Видно, я выловил из моря всю рыбу, или попалось мне, на удивление людям, какое-нибудь глупое чудо морское, или моя сеть принесла мне такое страшилище, что великая наша королева пожелает увидеть его».

И, напрягая силы, он налег на грубые канаты, так что длинные вены, точно нити голубой эмали на бронзовой вазе, означились у него на руках. Он потянул тонкие бечевки, и ближе и ближе большим кольцом подплыли к нему плоские пробки, и сеть наконец поднялась на поверхность воды.

Но не рыба оказалась в сети, не страшилище, не подводное чудо, а маленькая Дева морская, которая крепко спала.

Ее волосы были подобны влажному золотому руну, и каждый отдельный волос был как тонкая нить из золота, опущенная в хрустальный кубок. Ее белое тело было как из слоновой кости, а хвост жемчужно-серебряный. Жемчужно-серебряный был ее хвост, и зеленые водоросли обвивали его. Уши ее были похожи на раковины, а губы – на морские кораллы. О ее холодные груди бились холодные волны, и на ресницах ее искрилась соль.