Начнется новая жизнь! Вот чего он хотел. Вот чего он ждал. Да что там, она уже началась. Так или иначе, он пощадил прелестную девушку. Больше никогда не собьет он с пути невинную душу. Он станет хорошим!

Вспомнив о Хэтти Мертон, Дориан задался вопросом, изменился ли уже портрет в запертой комнате. Несомненно, теперь он не так ужасен, как раньше. Наверное, если его жизнь станет чище, то с лица двойника сойдут все следы порочных страстей. Наверное, они уже исчезли. Надо пойти и посмотреть!

Дориан взял лампу со стола и прокрался наверх. Пока он отпирал дверь, его до странности моложавое лицо осветила улыбка и замерла на губах. Да, он станет хорошим, и чудовищная картина, которую ему приходится прятать от всех, не будет больше держать его в страхе. Этот груз уже почти упал с его плеч.

Он тихо вошел, запер за собой дверь, как делал всегда, стянул с портрета лиловое покрывало… И вскрикнул от боли и негодования. Ничего не изменилось – кроме глаз, в которых появилась хитреца, и ханжеской складки вокруг губ, выдающей лицемера. Портрет оставался все так же отвратителен – даже еще более, чем раньше, если только это возможно, – и алые брызги на руке стали ярче, словно свежепролитая кровь. Дориан задрожал. Неужели на единственный хороший поступок его толкнуло банальное самолюбование? Или, как насмешливо заметил лорд Генри, тяга к новым ощущениям? Или же стремление изобразить из себя того, чьи поступки куда лучше твоих? Или все вместе взятое? И почему кровавых пятен стало больше? Они расползались по морщинистым пальцам, словно страшная зараза. Кровь проступила и на ногах двойника, словно пятна сочились… Кровь появилась и на другой руке, не державшей ножа.

Сознаться? Значит ли это, что ему нужно сознаться в убийстве? Прийти с повинной и обречь себя на смерть? Дориан расхохотался. Чудовищная идея. Впрочем, даже если он сознается, кто ему поверит? От убитого не осталось и следа, его вещи уничтожены. Он сам сжег их в камине. Все просто решат, что он сошел с ума. Если он будет настаивать, его упекут в сумасшедший дом… И все же долг велит сознаться, пережить прилюдный позор и прилюдное же наказание. Есть Бог, который велит людям каяться в грехах и перед землей, и перед небом. Что бы он ни делал, ему не очиститься, пока он не сознается в преступлении. В каком таком преступлении? Дориан пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда мало его заботила. Он подумал о Хэтти Мертон. Да ведь зеркало его души лжет! Самолюбование? Любопытство? Лицемерие? Неужели только они и стоят за его самоотречением? Должно же быть и еще что-нибудь! По крайней мере, так он считал. Хотя кто знает?.. Нет. Ничего другого и не было. Девушку он бросил в порыве самолюбования. Маску добродетели нацепил из лицемерия. Самоотречением занялся от чистого любопытства. Теперь он это понял.

Если бы только не убийство… Неужели оно будет преследовать его всю жизнь? Неужели ему придется нести груз прошлого вечно? Неужели ему следует сознаться? Ни за что! Против него осталась лишь одна улика. Портрет! Да, портрет стал уликой. Его нужно уничтожить. К чему он хранил портрет так долго? Прежде ему было приятно смотреть, как изменяется и стареет двойник. С недавних пор удовольствие сошло на нет. Портрет не давал спать по ночам. Покидая Лондон, он трепетал от ужаса при мысли о том, что его увидит посторонний. Портрет навевал тоску и скрадывал удовольствие от развлечений. Даже воспоминание о нем испортило немало мгновений радости. Портрет действовал на него словно совесть. Да, он стал его совестью. Портрет нужно уничтожить!

Дориан огляделся по сторонам и заметил нож, которым заколол Бэзила Холлуорда. Дориан мыл его множество раз, пока на нем не осталось ни пятнышка. Нож стал ярким и блестящим. Как он убил художника, точно так же он уничтожит его творение и все, с ним связанное. Уничтожит прошлое. А когда портрета не станет, придет свобода! Он разрушит эту чудовищную одушевленную картину и без ее жутких предостережений наконец обретет покой.

Дориан схватил нож и вонзил в картину.

Раздался вопль и звук падающего тела. Вопль был так ужасен, настолько исполнен смертной муки, что слуги проснулись и выскочили из своих комнат. Двое джентльменов, проходивших по площади, остановились и посмотрели на особняк. Они поискали полисмена и привели его к дому. Тот несколько раз позвонил, но никто не открыл. За исключением света в верхнем окне, дом был погружен в темноту. Постояв, полисмен отошел к прилегающему портику и принялся наблюдать.

– Чей это дом, констебль? – спросил старший из двух мужчин.

– Мистера Дориана Грея, сэр, – ответил полицейский.

Джентльмены переглянулись и пошли прочь, насмешливо улыбаясь. Один из них был дядей сэра Генри Эштона.

Внутри особняка, на половине слуг, напуганная полуодетая челядь шепотом переговаривалась. Старая миссис Лиф плакала и ломала руки. Фрэнсис стоял бледный как смерть. Четверть часа спустя, в сопровождении кучера и одного из лакеев, Фрэнсис робко поднялся наверх. На стук никто не отвечал. Они звали, но стояла мертвая тишина. Наконец, после безуспешных попыток выдавить дверь, они взобрались на крышу и спрыгнули на балкон. Окна подались легко – задвижки были совсем старые.

Войдя, слуги обнаружили на стене великолепный портрет своего хозяина, каким видели его в последний раз – во всем блеске красоты и молодости. На полу лежал мертвец во фраке и с ножом в сердце – усохший, сморщенный, уродливый старик. И только по перстням на пальцах они поняли, кто перед ними.

Материально-идеалистическая история[43]

Мистер Хирам Б. Отис, американский посол, покупал Кентервильский замок. Все уверяли его, что он делает большую глупость, так как не было никакого сомнения, что в замке водятся духи.

Даже сам лорд Кентервиль, человек честный до щепетильности, счел своим долгом предупредить об этом мистера Отиса, когда они стали сговариваться об условиях продажи.

– Мы предпочитали не жить в этом замке, – сказал лорд Кентервиль, – с тех пор, как моя двоюродная бабка, вдовствующая герцогиня Болтон, была напугана до нервного припадка двумя руками скелета, опустившимися к ней на плечи, когда она переодевалась к обеду. Она так и не излечилась впоследствии. И я считаю себя обязанным уведомить вас, мистер Отис, что привидение это являлось многим ныне здравствующим членам моего семейства. Его видел и наш приходской пастор, преподобный Огастес Дампир, кандидат Королевского колледжа в Кембридже. После злополучного приключения с герцогиней никто из младшей прислуги не захотел оставаться у нас, а леди Кентервиль часто не удавалось уснуть по ночам из-за таинственных шорохов, доносившихся из коридора и библиотеки.

– Милорд, – ответил посол, – я куплю у вас и мебель и привидение. Я родом из передовой страны; там есть все, что можно купить за деньги. Да и наша шустрая молодежь ставит ваш Старый Свет вверх ногами и увозит ваших лучших актрис и примадонн. Так что я уверен: будь в Европе хоть одно привидение, его бы давным-давно показывали у нас в публичном музее или возили по городам как диковинку.

– Боюсь, это привидение существует, – сказал, улыбаясь, лорд Кентервиль, – хотя оно, быть может, и отклонило заманчивые предложения ваших предприимчивых импресарио. Оно хорошо известно вот уже триста лет, – точнее сказать, с 1574 года, и всегда появляется незадолго до смерти кого-нибудь из нашей семьи.

– Ну, ведь и домашний врач тоже появляется незадолго до смерти, лорд Кентервиль. Нет, сэр, привидений не существует, и смею думать, что законы природы неизменны – даже для английской аристократии.

– Да, вы очень просто смотрите на вещи в Америке, – отозвался лорд Кентервиль, не совсем понявший последнее замечание мистера Отиса, – и если вы ничего не имеете против привидения, то все улажено. Но только не забудьте – я вас предупреждал.