У лорда Артура был такой серьезный и опечаленный вид по прочтении письма, что герцогиня разразилась громким смехом.

– Милый Артур, – воскликнула она, – я никогда больше не покажу тебе письма какой-либо молодой барышни. Но что сказать об этих часах? Mне кажется, это прекрасное изобретение, и я хотела бы иметь такие же.

– Я невысокого о них мнения, – сказал с печальной улыбкой лорд Артур и, поцеловав свою мать, вышел из комнаты.

Когда он пришел к себе, он бросился на диван, и глаза его наполнились слезами. Все, от него зависящее, он сделал, чтобы совершить это убийство, но вот оно в обоих случаях не удалось, и не по его вине. Он попытался исполнить свой долг, но, казалось, сам Рок стал изменщиком. Его подавило сознание бесплодности добрых намерений и безрезультатности стараний быть благородным; быть может, было бы лучше совсем отказаться от этого брака. Правда, Сибилла будет страдать, но страдание не погубит столь благородную натуру, как она. Что же касается его самого, то не важно. Всегда имеется какая-нибудь война, во время которой человек может умереть, какое-нибудь дело, которому можно отдать жизнь, и так как жизнь уже не сулила ему радости, то и смерть не пробуждала в нем страха. Пусть сам Рок решит его участь. Он не сделает ни шагу, чтобы помочь ему.

В половине восьмого он оделся и отправился в клуб. Там был Сербитон с целой компанией молодых людей, и ему пришлось обедать с ними. Их легкомысленный разговор и пустые остроты совсем не интересовали его, и, как только подали кофе, он покинул их, придумав какой-то повод, чтобы улизнуть. Когда он выходил из клуба, швейцар подал ему письмо. Оно было от герра Винкелькопфа, приглашавшего его заехать и посмотреть на зонтик, который взрывался, как только его раскроешь. Это было новейшее изобретение, только что полученное из Женевы. Лорд Артур разорвал письмо на клочки. Он решил больше не делать никаких опытов.

Он побрел к набережной Темзы и просидел несколько часов у реки. Луна выглядывала сквозь гриву всклокоченных туч, словно львиный глаз, и полый свод неба был усеян бесчисленными звездами, словно пурпуровый купол, осыпанный золотой пылью. Изредка вырывалась на середину волнующейся реки баржа и уплывала вниз по течению, а железнодорожные сигналы из зеленых делались алыми, когда поезда с визгом пробегали по мосту. Через некоторое время полночь пробила на высокой башне Вестминстера, и от каждого удара гулкого колокола, казалось, вздрагивала ночь. Потом потухли железнодорожные огни, остался лишь один фонарик, сверкавший словно огромный рубин на исполинской мачте, и гул города стал ослабевать.

В два часа он встал и отправился к Блэкфрайеровскому мосту. Как все казалось неправдоподобным! Как похоже на страшный сон! Дома на противоположном берегу реки, казалось, были построены из темноты. Можно было подумать, что серебро и мгла заново переделали мир. Огромный купол Св. Павла блестел, словно мыльный пузырь, в туманном воздухе.

Подходя к обелиску Клеопатры, он увидел человека, облокотившегося о перила набережной, и, когда он подошел ближе, человек этот поднял голову, так что пламя газового фонаря осветило его лицо.

Это был м-р Поджерс, хиромант! Нельзя было не узнать этого жирного обрюзглого лица, золотых очков, еле заметной болезненной улыбки, чувственного рта.

Лорд Артур остановился. Блестящая идея осенила его, и он незаметно сзади подкрался к нему. Через мгновение он уже схватил м-ра Поджерса за ноги и перекинул его в Темзу. Раздалось грубое проклятие, тяжелый плеск, и все снова затихло. Лорд Артур беспокойно нагнулся через перила, но единственное, что он видел, что осталось от м-ра Поджерса, был цилиндр, плясавший в водовороте освещенной луной воды. Через некоторое время и цилиндр пошел ко дну, и больше не осталось никаких следов от м-ра Поджерса. Раз ему показалось, что он видел грузную, неуклюжую фигуру, направляющуюся вплавь к лестнице у моста, и ужасное сознание неудачи снова овладело им, но оно тотчас же прошло, когда показалась луна из-за тучи и оказалось, что это было просто-напросто какое-то отражение. Наконец, казалось, он исполнил веление судьбы. Он с облегчением глубоко вздохнул, и губы его произнесли имя Сибиллы.

– Вы что-нибудь уронили, сэр? – произнес вдруг сзади него какой-то голос.

Oн оглянулся и увидел полисмена с ручным фонарем.

– Ничего особенного, констебль, – ответил он и, подозвав проезжавшего извозчика, вскочил на него и велел ему ехать на Белгрев-сквер.

Следующие два-три дня он провел между страхом и надеждой. Были минуты, когда он почти ожидал, что вот-вот м-р Поджерс войдет в комнату, но потом он почувствовал, что Судьба не могла поступить опять так несправедливо с ним.

Дважды он поехал туда, где жил хиромант, на Вест-Мун-стрит, но ни разу не мог решиться позвонить. Он жаждал уверенности и в то же время боялся ее.

Наконец она пришла. Он сидел в курительной клуба за чашкой чая, слушая с немного скучающим видом повествование Сербитона о последней комической песенке, исполняемой в театре «Гайети», когда вошел лакей с вечерними газетами. Он взял газету «СентДжеймс» и рассеянно стал перелистывать ее страницы, когда следующий странный заголовок обратил на себя его внимание:

САМОУБИЙСТВО ХИРОМАНТА.

Он побледнел от волнения и стал читать дальше. Вот что стояло в заметке:

«Вчера, в семь часов утра, у берега Темзы в Гринвич, против корабельной гостиницы, всплыло тело Септимуса Р. Поджерса, известного хироманта. Вот уже несколько дней, как не возвращался домой несчастный, и сильное беспокойство за его участь наблюдалось в кругах хиромантов. Предполагают, что он совершил самоубийство под влиянием временного умопомешательства, явившегося следствием переутомления, и таковое решение вынес сегодня судебный следователь после вскрытия тела. М-р Поджерс недавно закончил обширное исследование о человеческой руке, которое появится в непродолжительном времени в печати и, несомненно, привлечет всеобщее внимание. Покойному было 65 лет, и после него, насколько нам известно, никаких родственников не осталось».

Лорд Артур выбежал из клуба, держа газету в руке, к огромному удивлению швейцара, пытавшегося, но напрасно, остановить его, и поехал сейчас же на Парк-лейн. Сибилла увидела его в окно, и что-то подсказало ей, что он привез хорошие известия. Она сбежала вниз к нему навстречу, и когда она увидала его лицо, она поняла, что все обстоит как нельзя лучше.

– Дорогая Сибилла, – воскликнул лорд Артур, – обвенчаемся завтра же!

– Глупый мальчик! Но ведь пирог даже не заказан, – сказала Сибилла, смеясь сквозь слезы.

Когда три недели спустя происходила свадьба, церковь Св. Петра была буквально битком набита толпой изящно разодетых людей. Службу прочитал в своей самой внушительной манере декан Чичестерский, и все единогласно согласились, что никогда не видели более красивой пары, чем жених и невеста. Они были более чем красивы, ибо они были счастливы. Ни на одну секунду не пожалел лорд Артур о всем том, что он выстрадал ради Сибиллы, а она, в свою очередь, дала ему лучшее, что может дать женщина мужчине, – поклонение, нежность и любовь. Для них роман еще не был убит действительностью. Они всегда чувствовали себя юными.

Несколько лет спустя, когда у них уже имелось двое прелестных ребят, леди Уиндермир приехала погостить в Прайори-Плэс, прекрасный старинный замок – свадебный подарок герцога сыну. Однажды днем, когда она сидела с леди Артур в саду под лимонным деревом, следя за мальчиком и девочкой, игравшими в розовой аллее, словно капризные солнечные лучи, – она вдруг взяла руки хозяйки замка в свои и спросила:

– Вы счастливы, Сибилла?

– Конечно, счастлива, дорогая леди Уиндермир, а вы?

– Мне некогда быть счастливой, Сибилла. Я всегда влюблена в того человека, которого мне последним представили; а как только я с кем-нибудь познакомлюсь, он мне сейчас же надоедает.

– Значит, ваши львы вас не удовлетворяют, леди Уиндермир?