Однажды я обедал у Эрскина в его прелестном домике на Бердкейдж-уок. После обеда, когда мы сидели в библиотеке, пили кофе и курили, разговор вдруг зашел о литературных подделках. Сейчас я уже и не помню, каким образом всплыла эта любопытная тема, довольно необычная для того времени. Помню только, что мы долго обсуждали Макферсона, Айерленда и Чаттертона[60], причем в отношении последнего я настаивал на том, что его так называемые подделки всего лишь вызваны желанием найти совершенную форму, и мы не вправе осуждать автора за то, как он пожелал свое произведение представить. В конце концов, любое Искусство – в некоторой степени игра, попытка выразить себя в каком-то выдуманном мире, где нет места досадным случайностям и ограничениям реальной жизни; поэтому осуждать творца за подделку – значит смешивать этическую проблему с эстетической.

Эрскин, который был намного старше, выслушал мои рассуждения со снисходительным доброжелательством сорокалетнего, потом вдруг положил руку мне на плечо и спросил:

– А что бы вы сказали о юноше, который создал необычную теорию о произведении искусства, уверовал в нее и попытался доказать свою правоту с помощью фальсификации?

– Так ведь это совсем другое дело! – воскликнул я.

Эрскин помолчал, разглядывая прозрачные струйки дыма, поднимавшиеся от его папиросы.

– Да, – сказал он наконец, – это совсем другое дело.

Что-то в его интонации, – возможно легкая горечь, – возбудило мое любопытство.

– Это был кто-то из ваших знакомых? – не удержался я.

– Да, – ответил он, бросив папиросу в огонь камина. – Это был мой близкий друг Сирил Грэхем. Совершенно неотразимый, очень сумасбродный и абсолютно бесчувственный молодой человек. Впрочем, он оставил мне наследство – единственное наследство, которое мне довелось получить в жизни.

– Что же это? – заинтересовался я.

Эрскин встал и, подойдя к высокому инкрустированному шкафу в простенке между окнами, отпер его, затем вернулся ко мне: в руках он держал небольшую картину в старинной, слегка потускневшей раме времен королевы Елизаветы и Уильяма Шекспира.

Написанный на доске портрет в полный рост изображал юношу лет семнадцати. Одетый в костюм конца шестнадцатого века, он стоял возле стола, положив правую руку на раскрытую книгу. Изумительная красота молодого человека отличалась явной женственностью. В самом деле, если бы не одежда и коротко подстриженные волосы, его легко можно было бы принять за девушку из-за задумчивого, мечтательного взгляда и изящно очерченных алых губ. Манера художника, особенно то, как были прописаны руки, напоминала поздние работы Франсуа Клуэ. Переливающийся оттенками синевы фон великолепно подчеркивал замысловатое золотое шитье на черном бархатном камзоле, заставляя его сиять, – все это вполне в духе Клуэ; к тому же классические маски Трагедии и Комедии, свисающие с мраморного пьедестала, придавали картине ту строгость – столь отличную от легкого изящества итальянцев, – которая всегда была частью северного темперамента и которую великий фламандский мастер так и не утратил до конца, хотя долго жил при французском дворе.

– Какая прелестная вещь! – воскликнул я. – Но кто же этот юноша, чью красоту сохранило для нас Искусство?

– Это портрет мистера У. Х., – печально улыбнулся Эрскин. Мне почудилось, что в его глазах блеснули слезы, но, возможно, это были просто причуды освещения.

– Мистер У. Х.! – повторил я. – Кто это?

– Разве вы забыли? – промолвил Эрскин. – Взгляните на книгу, на которой лежит его рука.

– Кажется, там что-то написано, но я не могу разобрать, что именно, – ответил я.

– Вот вам лупа, – предложил Эрскин, все еще печально улыбаясь.

Взяв лупу и придвинув поближе лампу, я попытался прочитать неразборчивую вязь старинных букв: «Тому, кому обязаны своим появлением на свет нижеследующие сонеты…»

– Боже правый! – воскликнул я. – Уж не шекспировский ли это мистер У. Х.?

– Именно так считал Сирил Грэхем, – пробормотал Эрскин.

– Да ведь этот юноша ничуть не похож на лорда Пемброка, – заметил я. – Я хорошо помню портреты из Пенсхерста, поскольку побывал там всего несколько недель назад.

– Вы действительно верите, что сонеты были адресованы лорду Пемброку? – спросил Эрскин.

– Разумеется! – ответил я. – Нет ни малейшего сомнения, что герои сонетов именно Пемброк, Шекспир и миссис Мэри Фиттон.

– Что же, я с вами согласен, – сказал Эрскин. – Хотя раньше думал по-другому. Я верил… да, пожалуй, когда-то я верил в теорию Сирила Грэхема.

– И в чем же она состояла? – поинтересовался я, не в силах оторвать взгляд от замечательного портрета, который словно заворожил меня.

– Это долгая история. – Эрскин забрал – можно сказать, выхватил – у меня портрет. – Это очень долгая история, но, если хотите, я вам ее расскажу.

– Я всегда живо интересовался всевозможными теориями о сонетах Шекспира, однако новая идея, какой бы она ни была, вряд ли заставит меня изменить свое мнение. Все тайны сонетов давным-давно разгаданы. Честно говоря, не знаю даже, была ли здесь на самом деле какая-то тайна, – ответил я.

– Как я могу заставить вас изменить свое мнение, если я и сам в эту теорию не верю? – засмеялся Эрскин. – Впрочем, идея может показаться вам любопытной.

– Тогда расскажите, конечно же! – попросил я. – Если ваша история хотя бы вполовину так же восхитительна, как этот портрет, я буду более чем доволен.

– Ну что же, – начал Эрскин, закуривая папиросу, – прежде всего следует рассказать вам о самом Сириле Грэхеме. Мы вместе учились в Итоне. Хотя я был на год-другой старше, мы с Сирилом стали близкими друзьями, неразлучными как в учебных занятиях, так и в развлечениях. Развлекались мы, конечно же, гораздо чаще, чем занимались делом, однако не могу сказать, что я об этом сожалею. К счастью, мне не было необходимости получать основательное образование, необходимое тем, кто вынужден зарабатывать себе на жизнь, и то, чему я научился на игровых площадках Итона, пригодилось мне не меньше, чем знания, полученные в Кембридже. Надо сказать, Сирил был сиротой: его отец и мать утонули в результате жуткого несчастного случая, катаясь на яхте возле острова Уайт. Отец Сирила служил дипломатом и женился на дочери, кстати единственной, старого лорда Кредитона, который и стал опекуном мальчика после смерти родителей. По-моему, лорд Кредитон не очень-то жаловал внука: он так и не простил дочь за то, что она вышла замуж за человека незнатного. Старик был из той породы потомственных аристократов, которые сквернословят, как уличные торговцы, и ведут себя как неотесанные мужланы. Мне однажды довелось его повидать в Актовый день[61]. Старик что-то неприветливо проворчал, сунул мне золотой и посоветовал не следовать по стопам отца, ставшего «проклятым радикалом».

Сирил охотно проводил большую часть каникул у нас в Шотландии, поскольку не испытывал к деду особой привязанности. Они вообще едва терпели друг друга: внука коробила грубость деда, а тот считал его недостаточно мужественным. Кое в чем, я полагаю, Сирил действительно был слишком изнежен, хотя отлично ездил верхом и отменно фехтовал. Собственно, фехтованием на рапирах он овладел еще в Итоне. При этом вид он имел томный, весьма гордился своей внешностью и не выносил футбол. Настоящее удовольствие ему доставляли две вещи: поэзия и театр. В Итоне он постоянно наряжался в старинные костюмы и декламировал Шекспира, а когда мы перешли в Тринити-колледж, в первом же семестре стал членом Любительского театрального клуба. Помнится, я всегда завидовал актерскому таланту своего друга. Моя привязанность к Сирилу доходила до нелепого; возможно, оттого, что кое в чем мы сильно различались. Я был довольно нескладным, хилым юношей с несоразмерно большими ступнями и сплошь покрытым веснушками лицом. В шотландских семьях веснушки передаются по наследству, как в английских подагра. Сирил говорил, что из этих двух зол все же выбрал бы подагру: он слишком ценил привлекательную внешность и однажды прочел в нашем дискуссионном клубе эссе, доказывающее, что лучше быть миловидным, чем вести себя благовидно. Сам он бесспорно был необычайно красив. Люди, которым Сирил не нравился – мещане, университетские преподаватели и набожные юноши, – обычно говорили, что он всего лишь смазлив, однако дело было не только в симпатичном лице. Более пленительного создания я в жизни не видел, никто не мог с ним сравниться в изяществе движений и обаянии. Он очаровывал всех, кого стоило очаровать, а также великое множество тех, кого очаровывать не стоило. Он часто бывал своеволен и капризен, и я считал его ужасно лицемерным. Пожалуй, виной тому было его неуемное желание понравиться. Бедный Сирил! Однажды я сказал ему, что он удовлетворяется успехами весьма невысокого пошиба, но он лишь рассмеялся. Он был невероятно избалован. Надо полагать, все очаровательные люди избалованы – в этом и кроется секрет их привлекательности.