Однако позвольте рассказать вам об актерском таланте Сирила. Как известно, в Любительский театральный клуб актрисы не допускались, по крайней мере в мое время; не знаю уж, как обстоят дела сейчас. Сирилу, разумеется, всегда доставались женские роли, и когда ставили «Как вам это понравится», он играл Розалинду. Сирил Грэхем был великолепен в этой роли! Лучшей Розалинды я в жизни не видел. Это была неописуемая красота, утонченность и изящество. Пьеса произвела необычайную сенсацию, и скверный театрик, где тогда выступала труппа, был каждый вечер до отказа набит зрителями. Даже теперь, читая пьесу, я невольно вспоминаю Сирила. Она словно написана для него. На следующий год, получив диплом, Сирил приехал в Лондон, чтобы готовиться к поступлению на дипломатическую службу. Однако вместо занятий он целыми днями читал сонеты Шекспира, а вечера проводил в театре. Разумеется, он всей душой стремился на сцену, а мы с лордом Кредитоном всячески ему препятствовали. Кто знает, если бы Сирил все же добился своего, то, возможно, остался бы жив. Давать советы всегда довольно глупо, а давать хорошие советы так и вовсе чревато роковыми последствиями. Надеюсь, вы никогда не совершите подобной ошибки – в противном случае вам придется об этом пожалеть.

Так вот, возвращаясь к сути дела. Однажды я получил от Сирила письмо с просьбой зайти вечером к нему: он жил на Пиккадилли, в роскошных апартаментах с видом на Грин-парк. Я удивился: зачем Сирилу понадобилось посылать мне письмо, если я и так заходил к нему каждый день? Приехав, я застал моего друга в состоянии необычайного волнения. Он сказал, что наконец раскрыл истинную тайну сонетов Шекспира: все ученые и критики полностью заблуждались, и лишь он, опираясь исключительно на сведения, почерпнутые из самих сонетов, сумел установить, кем был мистер У. Х. на самом деле. Чуть не прыгая от восторга, взбудораженный Сирил долго не мог толком объяснить, что именно он открыл. В конце концов он принес кипу записей, взял с камина томик сонетов Шекспира и, устроившись в кресле, прочитал мне целую лекцию.

Начать с того, что молодой человек, к которому обращены необычно страстные стихи Шекспира, наверняка сыграл ключевую роль в развитии таланта драматурга, чего нельзя сказать ни о лорде Пемброке, ни о лорде Саутгемптоне. Этот юноша, кем бы он ни был, к знатному роду принадлежать не мог, что совершенно очевидно из двадцать пятого сонета, в котором Шекспир, противопоставляя себя «любимцам королей», прямо говорит:

И в конце радуется тому, что предмет его обожания не принадлежит к аристократическому сословию:

По мнению Сирила, этот сонет кажется совершенно бессмысленным, если считать, что он адресован лорду Пемброку или графу Саутгемптону, ведь они оба занимали весьма высокое положение в английском обществе и вполне могли именоваться «сиятельными вельможами». В подтверждение своей догадки Сирил прочитал сонеты сто двадцать четвертый и сто двадцать пятый, в которых Шекспир говорит, что его любовь вовсе не «питомец трона», «ей роскошь льстивая и рабский гнет чужды», зато «она стоит от случая далеко»[63].

Я выслушал Сирила с огромным интересом, ведь, насколько мне известно, раньше никто не высказывал подобных идей, однако еще любопытнее было то, что за этим последовало. Дальнейшие рассуждения, как мне тогда показалось, совершенно очевидно опровергали мнение о какой-либо причастности лорда Пемброка к сонетам. От Миреса нам известно, что сонеты были написаны до 1598 года, а из сто четвертого сонета видно, что дружба Шекспира с неким мистером У. Х. началась за три года до того. Однако лорд Пемброк, родившийся в 1580 году, приехал в Лондон лишь в возрасте восемнадцати лет, то есть в 1598-м, тогда как мистера У. Х. Шекспир должен был встретить в 1594 или, самое позднее, в 1595 году. Получается, что Шекспир познакомился с лордом Пемброком уже после того, как сонеты были написаны.

Далее Сирил заметил, что отец лорда Пемброка умер в 1601 году, тогда как из фразы «Был у тебя отец; мой милый, отчего же / И сыну твоему не говорить того же?»[64] ясно, что отец мистера У. Х. к 1598 году уже скончался.

Кроме того, совершенно нелепо было бы предположить, что в те времена книгоиздатель (а ведь посвящение написано именно издателем) посмел бы обратиться к Уильяму Герберту, графу Пемброку, просто «мистер У. Х.». Правда, лорда Бакхерста однажды назвали мистером Сэквилем, но это ведь совсем другое дело: лорд Бакхерст был не пэром, а только младшим сыном пэра и носил всего лишь «титул учтивости», да и в отрывке из «Английского Парнасса», где его так называют, он упомянут вскользь, что никак нельзя сравнить с пышным формальным посвящением.

Я завороженно слушал Сирила, который камня на камне не оставил от гипотезы о причастности к сонетам лорда Пемброка. С Саутгемптоном и вовсе никаких трудностей не возникло. Саутгемптон рано стал любовником Элизабет Вернон и вряд ли нуждался в настойчивых уговорах подумать о браке; он не был красавцем и, в отличие от мистера У. Х., вовсе не походил на мать:

А самое главное, его звали Генри, тогда как, судя по игре слов в сонетах сто тридцать пять и сто восемнадцать, друг Шекспира был его тезкой и носил имя Уилл.

Прочие предположения незадачливых исследователей («мистер У. Х.» – просто опечатка вместо «мистер У. Ш.», то есть Уильям Шекспир; мистер У. Х. – это мистер Уильям Хэтауэй; после «желает» должна стоять точка, и тогда мистер У. Х. – это тот, кто написал посвящение) Сирил с легкостью опроверг, и нет нужды приводить его доводы, хотя, помнится, он заставил меня хохотать до упаду, зачитав (по счастью, не в оригинале) отрывки из работ немецкого комментатора по имени Барншторф, который упорно доказывал, будто «мистер У. Х.» не кто иной, как «мистер Уильям Собственной персоной»[66].

Сирил также полностью отвергал предположение, будто сонеты – всего лишь пародия на произведения Дрейтона и Джона Дэвиса из Герфорда. Впрочем, я разделяю мнение Сирила и тоже считаю, что стихи эти полны глубокого смысла и искреннего чувства, пропитаны горечью, излитой из самого сердца Шекспира, – горечью, которую сделал сладкой его поэтический дар. Сирил был совершенно не склонен полагать, будто сонеты не более чем философская аллегория, и в них Шекспир обращается к своему идеальному «Я» или к идеальному Мужскому началу, к духу Прекрасного, Разуму, Божественному Слову или католической церкви. Он считал, как, пожалуй, мы все считаем, что сонеты адресованы именно человеку – некоему юноше, который наполнял душу Шекспира как невыразимым восторгом, так и равно невыразимым страданием.

Разбив в пух и прах все ранее высказанные теории, Сирил предложил мне выбросить из головы любые предвзятые мнения по этому вопросу и беспристрастно выслушать его собственную гипотезу. Вопрос он поставил так: кто был тот юноша, который, не отличаясь ни благородством происхождения, ни хотя бы благородством духа, стал для Шекспира объектом столь пламенного обожания, что оно невольно изумляет своей странностью и становится даже страшновато заглядывать в тайные глубины сердца поэта? Кто был тот красавец, чье очарование превратилось в краеугольный камень искусства Шекспира, в источник поэтического вдохновения и воплощение мечты поэта? Те, кто видит в нем лишь героя лирических стихотворений, совершенно не понимают смысла сонетов: искусство, о котором постоянно говорит Шекспир, это вовсе не сами сонеты (их он воспринимал как безделицу и держал в секрете), а его искусство драматурга. Тот, кому Шекспир сказал: