Фраза «ты не умрешь в моих живых стихах» наверняка относится к какой-то пьесе, которую драматург собирался отправить актеру, а заключительное двустишие выражает уверенность поэта в вечном успехе его творений. Такую же уверенность мы находим и в обращении Шекспира к Музе (сонеты сотый и сто первый):
Где, Муза, ты? Что не поешь так долго
О том, кто для тебя источник сил?
Иль в пошлой песне, изменяя долгу,
На недостойных тратишь светлый пыл?
[84]И, упрекая Владычицу Трагедии и Комедии в том, что «Правду с Красотой забыла воспевать», он говорит:
Но если так – ужель ты быть должна немой?
Неправда! От тебя зависит от одной
Заставить друга ввысь подняться с облаками,
Чтоб восхваленным быть грядущими веками.
Я ж научу тебя – как друга, уж поверь,
Потомству показать таким, как он теперь.
[85]Однако свое полное выражение эта идея получает в пятьдесят пятом сонете. Было бы грубой ошибкой считать, что «прославленные стихи» во второй строке относятся к самому сонету. Общее впечатление от сонета навело меня на мысль, что речь идет о какой-то пьесе – а именно о «Ромео и Джульетте».
Ни гордому столпу, ни царственной гробнице
Не пережить моих прославленных стихов,
И имя в них твое надежней сохранится,
Чем на дрянной плите, игралище веков.
Когда война столпы и арки вдруг низложит,
А памятники в прах рассыпятся в борьбе,
Ни Марса меч, ни пыл войны не уничтожат
Свидетельства, мой друг, живого о тебе.
И вопреки вражде и демону сомнений
Ты выступишь вперед – и похвала всегда
Сумеет место дать тебе средь поколений,
Какие будут жить до Страшного суда.
И так, покамест сам на Суд ты не предстанешь,
В стихах ты и в глазах век жить не перестанешь.
[86]Весьма любопытно, что в этом сонете, как и во многих других, Шекспир обещает Уилли Хьюзу вечную жизнь в привлекательном для взгляда обличье, то есть в зримой форме, в пьесе, которую будут смотреть.
Две недели я без отдыха изучал сонеты, почти не выходя из дома и отказываясь от всех приглашений. Каждый день приносил новые открытия, и Уилли Хьюз не выходил у меня из головы, став вездесущим призраком. Мне даже чудилось, что я вот-вот увижу его стоящим в темном углу моей комнаты – так живо описал его Шекспир: золотистые волосы, нежное изящество движений, мечтательные, глубоко посаженные глаза, тонкие пальцы, белоснежная кожа. Его имя завораживало меня: Уилли Хьюз! Уилли Хьюз! Какое мелодичное имя! Ну конечно же, кто, кроме него, мог повелевать страстями Шекспира? Только он, его властелин, чье очарованье к нему «навеки приковало»[87]; изящный «любимец» Природы[88]; «роза» Вселенной[89]; «вестник несравненный ликующей весны»[90]; одетый в «юности блистательный наряд»[91]; прелестный юноша, чей «голос – музыка»[92]; чей «блеск небесной красоты лишь одеянье сердца»[93] Шекспира и главный источник его поэтического вдохновения! Каким же горьким разочарованием теперь выглядели измена актера и его постыдные поступки – порок, который он сделал «чарующим»[94] силой своего обаяния, но тем не менее оставшийся пороком.
Однако, поскольку Шекспир простил его, не следует ли и нам его простить? У меня не было никакого желания приподнимать завесу над постыдными тайнами юного актера.
Другое дело – его уход из театра Шекспира. Это событие я внимательно изучил и в конце концов пришел к выводу, что Сирил Грэхем ошибался, считая Чапмена тем самым драматургом-соперником, упомянутым в восьмидесятом сонете. На самом деле Шекспир, очевидно, имел в виду Марло[95]. В то время, когда были написаны сонеты, пьесы Чапмена еще нельзя было назвать «великими стихами, что гордо развернули паруса», хотя это выражение вполне подходит для его более поздних произведений. Нет, именно Марло был соперником, о котором так высоко отозвался Шекспир; а тот самый «домовой, что по ночам его / Тайком напичкивал умом и дарованьем»[96] – это Мефистофель из «Доктора Фауста».
Марло был наверняка очарован красотой и изяществом юного актера и переманил его из театра «Блэкфрайерс» на роль Гейвстоуна в своем «Эдуарде II». Как видно из восемьдесят седьмого сонета, Шекспир имел законное право не отпускать Уилли Хьюза из труппы:
Прощай! Ты для меня бесценное владенье,
Но стала для тебя ясней твоя цена —
И хартии твоей приносят письмена
От власти временной моей освобожденье,
По милости твоей владел лишь я тобой;
Чем мог я заслужить такое наслажденье?
Но права на тебя мне не дано судьбой:
Бессилен договор, напрасно принужденье.
Мои достоинства неверно оценя,
Отдавши мне себя в минутном заблужденьи —
Свой драгоценный дар, по строгом обсужденьи,
Теперь ты хочешь взять обратно у меня…
Так! Я владел тобой в блаженном сновиденьи:
Во сне я был король. Стал нищим в пробужденьи!
[97]Того, кого он не мог удержать любовью, он не захотел удерживать силой. Уилли Хьюз перешел в труппу лорда Пемброка и, возможно, выступал во дворе таверны «Красный бык», играя избалованного фаворита короля Эдуарда. После смерти Марло молодой актер, видимо, вернулся обратно, и Шекспир с готовностью простил капризного предателя, как бы ни относились к этому другие члены труппы.
А как метко он изобразил нрав этого лицедея! Уилли Хьюз был одним из тех,
Кто, возбудив других, холодным остается,
И на соблазн нейдет, и злу не поддается.
[98]Он мог притворяться любящим, но не мог испытывать любовь; он лишь изображал страсть, не чувствуя ее.
В ином лице легко по хмурому челу
Прочесть на дне души созревшую измену,
[99] —
но не таков был Уилли Хьюз. Шекспир обращается к нему со словами безумного обожания:
Но небеса, тебе плоть давшие и кровь,
Решили, что в тебе должна лишь жить любовь,
И как бы ни была зла мыслей неизбежность,
В чертах твоих должны сиять лишь страсть и нежность.
[100]
