* * * И пройдёт пять лет, ты войдёшь в свой зенит едва. Голос тот же, но петь вот как-то уже не тянет. У тебя ротвейлер и муж-нефтяник. У него – бодрящаяся вдова. Тебе нужно плитки под старину и всю кухню в тон. Разговор было завязался на эту тему, но скоро замер. «У вас есть какой-нибудь там дизайнер?» И приедет, понятно, он. Ну ты посидишь перед ним, покуришь, как мел, бела. Та же харизма, хриплость и бронебойность. Он нарисует тебе макет и предложит бонус, Скажет: «Ну ты красавица». Бог берёт на слабо нас. Никаких больше игр в разбойников и разбойниц. Ну, проводишь до лифта. Ну, до подъезда. Ну, до угла. У нефтяника кухня, в общем, так и останется, как была. 3 декабря 2007
Хью Старый Хью жил недалеко от того утеса, на Котором маяк – как звёздочка на плече. И лицо его было словно ветрами тёсано. И морщины на нём – как трещины в кирпиче. «Позовите Хью! – говорил народ, – Пусть сыграет соло на Гармошке губной и песен споёт своих». Когда Хью играл – то во рту становилось солоно, Будто океан накрыл тебя – и притих. На галлон было в Хью пирата, полпинты ещё – индейца, Он был мудр и нетороплив, словно крокодил. Хью совсем не боялся смерти, а все твердили: «И не надейся. От неё даже самый смелый не уходил». У старого Хью был пёс, его звали Джим. Его знал каждый дворник; кормила каждая продавщица. Хью говорил ему: «Если смерть к нам и постучится — Мы через окно от неё сбежим». И однажды Хью сидел на крыльце, спокоен и деловит, Набивал себе трубку (индейцы такое любят). И пришла к нему женщина в капюшоне, вздохнула: «Хьюберт. У тебя ужасно усталый вид. У меня есть Босс, Он меня и прислал сюда. Он и Сын Его, славный малый, весь как с обложки. Может, ты поиграешь им на губной гармошке? Они очень радуются всегда». Хью всё понял, молчал да трубку курил свою. Щурился, улыбался неудержимо. «Только вот мне не с кем оставить Джима. К вам с собакой пустят?» – Конечно, Хью. Дни идут, словно лисы, тайной своей тропой. В своём сказочном направленьи непостижимом. Хью играет на облаке, свесив ноги, в обнимку с Джимом. Если вдруг услышишь в ночи – подпой. 6 декабря 2007 года Всё могут короли Поднимается утром, берёт халат, садится перед трюмо. Подставляет шею под бриллиантовое ярмо. Смотрит на себя, как на окончательное дерьмо. «Королева Элизабет, что у тебя с лицом? Поздравляю, ты выглядишь нарумяненным мертвецом. Чтоб тебя не пугаться, следует быть дебилом или слепцом. Лиз, ты механический, заводной августейший прах». В резиденции потолки по шесть метров и эхо – ну как горах. Королеве ищут такую пудру, какой замазывался бы страх. «Что я решаю, кому моя жертва была нужна? Мне пять пенсов рекомендованная цена. Сама не жила, родила несчастного пацана, Тот наплодил своих, и они теперь тоже вот – привыкают. Прекрасен родной язык, но две фразы только и привлекают: Shut the fuck up, your Majesty, Get the fuck out. Лиз приносят любимый хлеб и холодное молоко. «Вспышки, первые полосы, «королеве платьице велико». Такой тон у них, будто мне что-то в жизни далось легко. А мне ни черта, Ни черта не далось легко. Либо кривятся, либо туфли ползут облизывать, Жди в гримёрке, пока на сцену тебя не вызовут, Queen Elizabeth, Queen Elizabeth, Принимай высоких своих гостей, Избегай страстей, Но раз в год светись в специальном выпуске новостей. Чем тебе спокойнее и пустей, Тем стабильнее показатели биржевые. Ты символизируешь нам страну и ее закон». Королева выходит медленно на балкон, Говорит «С Рождеством, дорогой мой народ Британии,» как и водится испокон, И глаза её улыбаются. Как живые. 10 декабря 2007 года Катя Поэма Катя пашет неделю между холёных баб, до сведённых скул. В пятницу вечером Катя приходит в паб и садится на барный стул. Катя просит себе еды и два шота виски по пятьдесят. Катя чернее сковороды и глядит вокруг, как живой наждак, держит шею при этом так, как будто на ней висят. Рослый бармен с серьгой ремесло свое знает чётко и улыбается ей хитро. У Кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро. Не хмелеет; внутри коротит проводка, дыра размером со всё нутро. Катя вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим. Вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока, как Белый Бим. Одинока так, что и выпить не с кем, уж ладно поговорить о будущем и былом. Одинока страшным, обидным, детским – отцовским гневом, пустым углом. В бокале у Кати текила, сироп и фреш. В брюшине с монету брешь. В самом деле, не хочешь, деточка – так не ешь. Раз ты терпишь весь этот гнусный тупой галдёж – значит, всё же чего-то ждёшь. Что ты хочешь – благую весть и на ёлку влезть? Катя мнит себя Клинтом Иствудом как он есть. Катя щурится и поводит плечами в такт, адекватна, если не весела. Катя в дугу пьяна, и да будет вовеки так, Кате хуйня война – она, в общем, почти цела. У Кати дома бутылка рома, на всякий случай, а в подкладке пальто чумовой гашиш. Ты, Господь, если не задушишь – так рассмешишь. |
