А ты спи-усни, моё сердце, давай-ка, иди ровнее, прохожих не окликай. Не толкай меня что есть силы, не отвлекай, ты давай к хорошему привыкай. И если что-то в тебе жило, а теперь вот ноет – оно пускай; где теперь маленький мальчик Мук, как там маленький мальчик Кай – то уже совсем не твои дела.

Ай как раньше да всё алмазы слетали с губ, ты всё делало скок-поскок; а теперь язык стал неповоротлив, тяжёл и скуп, словно состоит из железных скоб. И на месте сердца узи видит полый куб, и кромешную тишину слышит стетоскоп. Мук теперь падишах, Каю девочка первенца родила.

Мы-то раньше тонули, плавились в этом хмеле, росли любовными сомелье; всё могли, всем кругом прекословить смели, так хорошо хохотать умели, что было слышно за двадцать лье; певчие дети, все закадычные пустомели, мели-емели, в густом загаре, в одном белье – и засели в гнилье, и зеваем – аж шире рта.

И никто не узнает, как всё это шкворчит и вьется внутри, ужом на сковороде. Рвётся указательным по витрине, да зубочисткой по барной стойке, не важно, вилами по воде; рассыпается корианд ром, пшеничным, тминным зерном в ворде, —

Мук, как водится, весь в труде, Кай давно не верит подобной белиберде. У тебя в электрокардиограмме одна сплошная,

Да, разделительная черта.

Ну и что, у Борис Борисыча тоже много похожих песен.

И от этого он нисколько не потерял.

Он не стал от этого пуст и пресен,

Но остался важен и интересен,

Сколько б сам себя же ни повторял —

К счастью, благодарный материал.

Есть мотивы, которые не заезжены – но сквозны.

Логотип служит узнаваемости конторы.

Они, в общем, как подпись, эти само повторы.

Как единый дизайн банкноты ддля всей казны —

Он не отменяет ценности наших денег и новизны.

Чтоб нащупать другую форму, надо исчерпать текущую

до конца.

Изучить все её возможности, дверцы, донца.

Вместо умца-умца начать делать онца-онца.

Или вовсе удариться в эпатажное гоп-ца-ца.

Над рекой стоит туман.

Мглиста ночь осенняя.

Графоман я, графоман.

Нету мне спасения.

Нет, мы борзые больно – не в Южный Гоа, так под арест.

Впрочем, кажется, нас минует и эта участь —

Я надеюсь на собственную везучесть,

Костя носит в ухе мальтийский крест.

У меня есть чёрная нелинованная тетрадь.

Я болею и месяцами лечу простуду.

Я тебя люблю и до смерти буду

И не вижу смысла про это врать.

По уму – когда принтер выдаст последний лист,

Надо скомкать все предыдущие да и сжечь их —

Это лучше, чем издавать, я дурной сюжетчик.

Правда, достоверный диалогист.

Мы неокончательны, нам ногами болтать, висеть,

Словно Бог ещё не придумал, куда девать нас.

Всё, что есть у нас – наша чёртова адекватность

И большой, торжественный выход в сеть.

У меня есть мама и кот, и это моя семья.

Мама – женщина царской масти, бесценной, редкой.

Ну а тем, кто кличет меня зарвавшейся малолеткой —

Господь судья.

Как на Верины именины

Испекли мы тишины.

Вот такой нижины,

Вот такой вышины.

И легла кругом пустыня

Вместо матушки-Москвы.

Вот такой белизны,

Вот такой синевы.

И над нею, как знамена,

Облака водружены.

Вот такой ширины,

Вот такой ужины.

А все верины печали

Подо льдом погребены,

Вот такой немоты,

Вот такой глубины.

«В том, что с некоторой правдой

Жить совсем не можешь ты, —

Нет ни божьей вины,

Ни твоей правоты».

И когда она говорит себе, что полгода живет без драм,

Что худеет в неделю на килограмм,

Что много бегает по утрам и летает по вечерам,

И страсть как идёт незапамятным этим юбкам и свитерам,

Голос пеняет ей: «Маша, ты же мне обещала.

Квартира давно описана, ты её дочери завещала.

Они завтра приедут, а тут им ни холодка, ни пыли,

И даже ещё конфорочки не остыли.

Сядут помянуть, коньячок конфеткою заедая,

А ты смеёшься, как молодая.

Тебе же и так перед ними всегда неловко.

У тебя на носу новое зачатие, вообще-то, детсад, нулёвка.

Маша, ну хорош дурака валять

Нам еще тебя переоформлять».

Маша идёт к шкафам, вздыхая нетяжело.

Продевает руку свою

В крыло.

Или, к примеру, стоял какой-нибудь

поздний август, и вы уже

Выпивали на каждого граммов двести, —

Костя, Оленька, Бритиш, и вы вдвоём.

Если он играл, скажем, на тринадцатом этаже —

То было слышно уже в подъезде,

Причем не его даже, а твоём.

Что-то есть в этих мальчиках с хриплыми голосами,

дрянными басами

да глянцевитыми волосами, —

Такие приходят сами, уходят сами,

В промежутке делаются твоей

Самой большой любовью за всю историю наблюдений.

Лето по миллиметру, как муравей,

Сдает границы своих владений.

А он, значит, конкистадурень,

так жизнерадостен и рисков,

Что кто ни посмотрит – сразу благоговейно.

Режет медиаторы из своих

недействительных пропусков,

И зубы всегда лиловые от портвейна.

Излученье от вас такое – любой монитор рябит.

Прохожий губу кусает, рукавчики теребит.

Молодой Ник Кейв, юный распиздяистый Санта Клаус, —

«Знать, труба позвала нас, судьба свела нас,

Как хороший диджей, бит в бит».

И поёте вы, словно дикторы внеземных теленовостей,

Которых земляне слушают, рты раззявив.

Когда осенью он исчезнет, ты станешь сквотом:

полно гостей,

Но – совсем никаких хозяев.