27–28 сентября 2007 года Сёстры любовь и надежда ходят поодиночке, как будто они не одной мамы дочки, как будто не сёстры вере, и в каждой строчке вера шифрует для них: я тут! но они не читают (глаза закрыты) и, несмотря на твои заметные габариты, вера, они же не видят тебя, и не дури ты — они нескоро тебя найдут. вера говорит, шевеля ноздрями, ходит с нами, как человек со зверями, как не съеденный ещё капитан кук с дикарями, в смутном предчувствии злой судьбы; вряд ли найдётся имя бездонней, она наяву с нами, а не на иконе, и мы тянем к жару её ладоней низенькие свои мохнатые лбы Саша Маноцков Чем полны их глазницы – пороха ли, песка ли? Любовь и Надежда умнее Малдера или Скалли: Они никогда меня не искали — К ним нужно долго идти самой. Я старшая дочь, с меня спросят гораздо строже. Нас разлучили в детстве, но мы похожи: Папа взял три отреза змеиной кожи И сотворил нас на день седьмой. Они, как и я, наделали много дряни, Дурачатся, говорят, шевеля ноздрями, Но сестры слепы, а я вот зря не: Все время видеть – мой главный долг. А им не ведать таких бессонниц, красот, горячек, Которыми, как железом, пытают зрячих — Папа проектировщик, а я подрядчик. Три поросёнка – и Серый Волк. 1 октября 2007 года
Эрзац Ну нет, чтоб всерьёз воздействовать на умы – мой личный неповоротлив и скуден донельзя; я продавец рифмованной шаурмы, работник семиотического МакДональдса; сорока-воровка, что тащит себе в стишок любое строфогеничное барахло, и вечно – «дружок, любезный мой пастушок, как славно всё было, как больно, что всё прошло». Не куплетист для свадеб и дней рождений, но и не тот, кто уже пересёк межу; как вера любая, ищу себе подтверждений, вот так – нахожу, но чаще не нахожу. Конструктор колядок, заговоров, уловок – у снобов невольно дёргается ноздря; но каждому дню придумывать заголовок – появится чувство, будто живёшь не зря. Я осточертёжник в митенках – худ и зябок, с огромным таким планшетом переносным. Я жалобщик при Судье, не берущем взяток, судебными исполнителями тесним. Я тот, кто всё время хнычет: «Со мной нельзя так» – но ясно, что невозможно иначе с ним. А что до амбиций – то эти меня сожрут. Они не дают мне жить – чтоб не привыкала. Надо закончить скорбный сизифов труд, взять сто уроков правильного вокала, приобрести себе шестиструнный бас. Жизнь всегда поощряла таких строптивых: к старости я буду петь на корпоративах мебельных фабрик и продуктовых баз. Начинается тем, что нянькаешься с мерзавцами – и пишешь в тетрадку что-то, и нос не суйте; кончается же надписанными эрзаца ми – и, в общем-то, не меняет при этом сути. Мой мощный потенциал, в чем бы ни был выражен, – беспомощен. Эта мысль меня доканала. (Хотя эту фразу мы, если надо вырежем – святое, для федерального-то канала.) 12 октября 2007 года Бытопись И если летом она казалась царевна Лыбедь, То к осени оказалась царевна-блядь — И дни эти вот, как зубы, что легче выбить, Чем исправлять. Бывший после случайного секса-по-старой-памяти Берёт ее джинсы, идя открывать незваному визитёру. Те же стаканы в мойке, и майки в стирке, и потолки. И уголки у губ, и между губами те же самые кольца дыма; она надевает его, и они ей впору. А раньше были бы велики. Старая стала: происходящее всё отдельнее и чужей. Того и гляди, начнёт допиваться до искажений, до миражей, до несвоих мужей, До дьявольских чертежей. Всё одна плотва: то угрюмый псих, то унылый хлюпик. В кои-то веки она совсем никого не любит, Представляя собою актовый зал, где погашен свет. Воплощая Мёртвое море, если короткой фразой — Столько солей, минералов, грязей — А жизни нет. Ну, какое-то неприкаянное тире Вместо стрелочки направленья, куда идти, да. Хорошая мина при этой её игре Тянет примерно на килограмм пластида, Будит тяжкие думы в маме и сослуживцах. Осень как выход с аттракциона, как долгий спад. Когда-то-главный приходит с кухни в любимых джинсах И ложится обратно спать. 22 октября 2007 года Only Silence Remains Да не о чем плакать, Бога-то не гневи. Не дохнешь – живи, не можешь – сиди язви. Та смотрит фэшн-тиви, этот носит серьгу в брови, — У тебя два куба тишины в крови. Не так чтобы ад – но минималистский холод и неуют. Слова поспевают, краснеют, трескаются, гниют; То ангелы смолкнут, то камни возопиют — А ты видишь город, выставленный на mute. И если кто-то тебя любил – значит, не берёг, Значит, ты ему слово, он тебе – поперёк; В правом ящике пузырёк, в пузырьке зверёк, За секунду перегрызающий провода. Раз – и звук отойдёт, вроде околоплодных вод, Обнажив в голове пустой, запылённый сквот, Ты же самый красноречивый экскурсовод По местам своего боевого бесславия – ну и вот: Гильзы, Редкая хроника, Ломаная слюда. 31 октября 2007 года
В кафе Он глядит на неё, скребёт на щеке щетину, покуда несут соте. «Ангел, не обжившийся в собственной красоте. Ладно фотографировать – по-хорошему, надо красками, на холсте. Если Господь решил меня погубить – то Он, как обычно, на высоте». Он грызёт вокруг пальца кожу, изводясь в ожидании виски и овощей. «Мне сорок один, ей семнадцать, она ребёнок, а я кащей. Сколько надо ей будет туфель, коротких юбочек и плащей; Сколько будет вокруг неё молодых хлыщей; Что ты, кретин, затеял, не понимаешь простых вещей?» Она ждёт свой шейк и глядит на пряжку его ремня. «Даже больно не было, правда, кровь потом шла два дня. Такой вроде взрослый – а пятка детская прямо, узенькая ступня. Я хочу целоваться, вот интересно, он еще сердится на меня?» За обедом проходит час, а за ним другой. Она медленно гладит его лодыжку своей ногой. |
