Тебя не пустят – здесь всё по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.

А сможешь спрятаться, устраниться да как-то пере сечёшь границу – любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. Не донесут – так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей – тебя поймают, и будет суд.

И ладно копы – в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке – тому достанется полказны. Подружкам бывшим – что ты соврёшь им? Таких как ты мы в салатик крошим; ты дёшев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.

А криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда – так они вытрясть сумеют мозг из твоей кости.

Шпана? – да что б ты ни предлагал им, ни лгал им – ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. А в забегаловку к нелегалам – так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.

Да, к эмигрантам – так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец – тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. Что бабка, согнутая к кошёлкам, что зеленщик, что торговка шёлком – все просияют, что ты пришёл к нам, здесь очень рады таким гостям.

И если даже – то здесь всё строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интерес ней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты всё помнишь, всё одолеешь и всё исполнишь, и доберёшься, и ровно в полночь мы с хода чёрного убежим.

Это последний раз, когда ты попался

В текст, и сидишь смеёшься тут между строк.

Сколько тебя высасывает из пальца —

И никого, кто был бы с тобою строг.

Смотрят, прищурясь, думают – something’s wrong here:

В нём же зашкалит радостью бытия;

Скольким ещё дышать тобой, плавить бронхи,

И никому – любить тебя так, как я.

День мерить от тебя до тебя, смерзаться

В столб соляной, прощаясь; аукать тьму.

Скольким ещё баюкать тебя, мерзавца.

А колыбельных петь таких – никому.

Чёлку ерошить, ворот ровнять, как сыну.

Знать, как ты льнёшь и ластишься, разозлив.

Скольким ещё искать от тебя вакцину —

И только мне её продавать в розлив.

Видишь – после тебя остаётся пустошь

В каждой глазнице, и наступает тишь.

«Я-то всё жду, когда ты меня отпустишь.

Я-то всё жду, когда ты меня простишь».

А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.

Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.

Купить себе анестетиков в дьюти-фри.

Покивать смешливым индусам или корейцам.

А ведь это твоё последнее тело, одноместный крепкий скелет.

Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.

Погоди, детка, ещё два-три десятка лет —

Сядешь да посмеёшься со Всемогущим.

Если жалеть о чём-то, то лишь о том

Что так тяжело доходишь до вечных истин.

Моя новая чёлка фильтрует мир решетом,

Он становится мне чуть менее ненавистен.

Всё, что ещё неведомо – сядь, отведай.

Всё, что с земли не видно – исследуй над.

Это твоя последняя юность в конкретно этой

Непростой системе координат.

Легче танцуй стихом, каблуками щёлкай.

Спать не давать – так целому городку.

А ещё ты такая славная с этой чёлкой.

Повезёт же весной какому-то

Дураку.

И когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет,

Что она вдруг неразговорчива за обедом,

Он умел сгрести её всю в охапку и пожалеть,

Хоть она никогда не просила его об этом.

Он едет сейчас в такси, ему надо успеть к шести.

Чтобы поймать улыбку её мадонью,

Он любил её пальцы своими переплести

И укрыть их другой ладонью.

Он не мог себе объяснить, что его влечёт

В этой безлюдной женщине; километром

Раньше она клала ему голову на плечо,

Он не удерживался, торопливо и горячо

Целовал её в темя.

Волосы пахли ветром.

И пока он вскакивает с кровати, ещё нетрезвый,

Борется в кухне с кофейной джезвой,

В тёмной ванной одним из лезвий

Морщит кожу на подбородке и на щеке —

Всех её дел – быть выспавшейся да резвой,

Доплывать до линии волнорезовой;

Путешествовать налегке.

И пока он грызёт губу, выбирая между простым и

клетчатым,

Готовит наспех что-то из курицы и фасоли,

Идёт отгонять машину из гаража;

Всех забот её на день – ну, не обуглить плечи там,

Не наглотаться соли,

Не наступить в морского ежа.

И когда под вечер в кафе он думает – тальятелле

Или – вот кстати – пицца;

Она остёется, ужинает в отеле,

Решает в центр не торопиться.

Приобретает в жестах некую величавость,

Вилку переворачивает ничком.

Арабы все улыбаются ей, курчавясь,

Как Уго Чавес,

И страстно цокают язычком.

И пока город крепко держит его когтями

И кормит печалью, а иногда смешит —

Она хочет думать, что её здесь оттянет,

Отъегиптянит,

РазШармашит.

Нет, правда, её раскутали здесь, раздели

И чистят теперь, изгвазданную в зиме.

Не нужно ей знать, кто там у него в постели,

на самом деле.

И на уме.