Дробишься, словно в капле луч.

Как кончики волос секутся —

Становишься колючей, куцей,

Собой щетинишься, как бутсой,

Зазубренной бородкой – ключ.

И расслоишься, как ногтей

Края; истаешь, обесценясь.

Когда совсем теряешь цельность —

Безумно хочется детей.

Чтоб вынес акушер рябой

Грудного Маленького Принца, —

Чтоб в нём опять соединиться

Со всей бесчисленной собой.

Чтоб тут же сделаться такой,

Какой мечталось – без синекдох,

Единой, а не в разных нектах;

Замкнуться; обрести покой.

Свыкаешься в какой-то миг

С печальной мудростью о том, как

Мы продолжаемся в потомках,

Когда подохнем в нас самих.

– Хорошо, говорю. Хорошо, говорю Ему, – Он бровями-тучами водит хмуро. – Ты не хочешь со мной водиться не потому, что обижен, а потому, что я просто дура. Залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в нем, и тщусь придумать ему эпитет. Потому что я бьюсь башкой, а потом реву, что мне боль но и все кругом меня ненавидят. Потому что я сею муку, печаль, вражду, слишком поздно это осознавая. Потому что я мало делаю, много жду, нетрудолюбива как таковая; громко плачусь, что не наследую капитал, на людей с деньгами смотрю сердито. Потому что Ты мне всего очень много дал, мне давно пора отдавать кредиты, но от этой мысли я ощетиниваюсь, как ёж, и трясу кулаком – совсем от Тебя уйду, мол!..

Потому что Ты от меня уже устаёшь. Сожалеешь, что вообще-то меня придумал.

Я тебе очень вряд ли дочь, я скорее флюс; я из сорных плевел, а не из зёрен; ухмыляюсь, ропщу охотнее, чем молюсь, всё глумлюсь, насколько Ты иллюзорен; зыбок, спекулятивен, хотя в любой русской квартире – схемка Тебя, макетик; бизнес твой, поминальный и восковой – образцовый вполне маркетинг; я ношу ведь Тебя распятого на груди, а Тебе дают с Тебя пару центов, процентов, грошей? – Хорошо, говорю, я дура, не уходи. Посиди тут, поговори со мной, мой хороший.

Ты играешь в огромный боулинг моим мирком, стиснув его в своей всемогущей руце, катишь его орбитой, как снежный ком, чувством влеком, что все там передерутся, грохнет последним страйком игра Твоя. Твой азарт уже много лет как дотлел и умер. А на этом стеклянном шарике только я и ценю Твой гигантоманский усталый юмор.

А на этом стеклянном шарике только Ты мне и светишь, хоть Ты стареющий злой фарцовщик. Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин. Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо, как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре. Ты глядишь на меня устало через плечо, Апокалип сис, как рубильник, рукой нашаря. И пока я танцую, спорю, кричу «смотри!» – даже понимая, как это глупо, – всё живет, Ты же ведь стоишь ещё у двери и пока не вышел из боулинг-клуба.

Вечер душен, мохито сладок, любовь навек.

Пахнет йодом, асфальтом мокрым и мятной Wrigley.

Милый мальчик, ты весь впечатан в изнанку век:

Как дурачишься, куришь, спишь, как тебя постригли,

Как ты гнёшь уголками ямочки, хохоча,

Как ты складываешь ладони у барных стоек.

Я наотмашь стучу по мыслям себя. Я стоик.

Мне ещё бы какого пойла типа Хуча.

Я вся бронзовая: и профилем, и плечом.

Я разнеженная, раскормленная, тупая.

Дай Бог только тебе не знать никогда, о чём

Я тут думаю, засыпая.

Я таскаюсь везде за девочками, как Горич

За женою; я берегу себя от внезапных

Вспышек в памяти – милый мальчик, такая горечь

От прохожих, что окунают меня в твой запах,

От людей, что кричат твое золотое имя —

Так, на пляже, взрывая тапком песочный веер.

Милый мальчик, когда мы стали такими злыми?..

Почему у нас вместо сердца пустой конвейер?..

Я пойду покупать обратный билет до ада плюс

Винограду, черешни, персиков; поднатужась

Я здесь смою, забуду, выдохну этот ужас.

…Милый мальчик, с какого дня я тебе не надоблюсь?

Это мой не-надо-блюз.

Будет хуже-с.

Ранним днём небосвод здесь сливочен,

легок, порист. Да и море – такое детское поутру.

Милый мальчик, я очень скоро залезу в поезд

И обратной дорогой рельсы и швы сотру.

А пока это все – so true.

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьётся, дразнится; в нём мужчина не обретён ещё; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детёныша.

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на плёнку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжёт в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания и ревнует – безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдёшь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадёжная. Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущёнкой бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.

Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеёшься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя всё что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – всё, не выношу, несудьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто чёрный горячий йод да смола. А вот тут, гляди, – родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнаёт.

Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трётся носом в её плечо, обнимает, ластится. Он не любит её, наверное, с января ещё – но томим виноватой нежностью старшеклассника.

Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». Он проводит её, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объ ятиях, уезжая.

И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.