20 ноября 2006 года Одному мальчику, чтобы ему не было так холодно Моё солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг. Почву выбили из-под ног – так учись летать. Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук, И саднит под ребром, и некому залатать. Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив. Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать. Пока финка жгла между рёбер, ещё был жив, А теперь извлекли, и вынужден остывать. Моё солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнёт, Только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим, А Он смотрит и выжидает, сидит и мнёт Переносицу указательным и большим; Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают прах, Обдают ледяным, как небытием; кричи И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх. Это ты остываешь после Его печи. Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный идиот, Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле. Моё солнце, Москва гудит, караван идёт, Происходит пятница на земле, Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело, Полежи в мокрой гальке, тину отри со щёк. Это кажется, что всё мёрзло и нежило, Просто жизнь даже толком не началась ещё. Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело. Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин? Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло. На нем циферки. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Ночь 24–25 ноября 2006 года
Ярмарка Ну хочешь – постой, послушай да поглазей. Бывает, заглянет в очи своих друзей — И видит пустой разрушенный Колизей. А думала, что жива. Кругом обойди, дотронься – ну, вот же вся. Тугая коса да вытертая джинса. Хмелеет с винца да ловится на живца, На кудри да кружева. Два дня на плаву, два месяца – на мели, Дерет из-под ног стихи, из сырой земли, И если бы раны в ней говорить могли — Кормила бы тридцать ртов. Не иду, – говорит, – гряду; не люблю – трублю, Оркестром скорблю вслед каждому кораблю, С девиц по слезинке, с юношей – по рублю, Матросик, руби швартов. На, хочешь, бери – глазищи, как у борзой. Сначала живёшь с ней – кажется, свергли в ад. Но как-то проснёшься, нежностью в тыщу ватт Застигнутый, как грозой. 30 ноября 2006 года Декабрь Декабрь – и вдруг апрелем щекочет ворот, Мол, дёрнешься – полосну. С окраин свезли да вывернули на город Просроченную весну. Дремучая старость года – но пахнет Пасхой, А вовсе не Рождеством. Бесстыжий циклон. Прохожий глядит с опаской И внутренним торжеством. Ты делаешься спокойный, безмолвный, ветхий. На то же сердцебиенье – предельно скуп. Красотка идёт, и ветер рвёт дым салфеткой С её приоткрытых губ. Мальчонка берёт за плечи, целует мокро Подругу – та пучит глазки, оглушена. А ты опустел: звенело, звенело – смолкло. И тишина. Ты снова не стал счастливым – а так хотел им Проснуться; хрипел фальцетиком оголтелым, Тянулся; но нет – оставленный, запасной. Год дышит всё тяжелей. Ты стоишь над телом. Лежалой несёт весной. 7 декабря 2006 года Ис-комы-е Рифмоплётство – род искупительного вранья. Так говорят с людьми в состояньи комы. Гладят ладони, даже хохмят, – влекомы Деятельным бессилием. Как и я. «Ездил на дачу к деду, прибрал в избе. Крышу стелил. Грибов собирают – вёдра! Митька щенка взял, выглядит очень бодро». Цель этого всего – доказать себе, Что всё как прежде – выдержал, не подох. В мире поют, грозят, покупают платья. Ты вроде жив формально – как тут, в палате: Пульс там, сердцебиение, выдох-вдох. Так вот и я. «Ну как я? Усталый гном. В гневе смешон; безвкусно накрашен; грешен. Как черенками сросшимися черешен Челка моя ложится теперь углом». Ты похудел; дежурная смотрит зло. Пахнет больницей, въедливо и постыло. Что мне сказать такого, чтоб отпустило? Что мне такого сделать, чтоб помогло? Нежностью докричаться – ну а про что ж, Как не про то – избыток её, излишек. Те живут ожиданьем, что их услышат. Я живу твердой верой, что ты прочтёшь. Ну а покуда тело твоё – дупло. Все до востребованья хранится, слова, объятья. В мире поют, грозят, покупают платья. Он без тебя захлопнут – ну, вот опять я — Будто бы подпол: влажно. Темно. Тепло. 13–14 декабря 2006 года
Свобода Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем; Потянешься к тыщам – хватишь по голове. Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим — Без преданной острой финки за голенищем, Двух граммов под днищем, Козыря в рукаве. Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий — Родители намекали, кем ты не стал. Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей, Понтов и регалий, офисных зазеркалий, Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал. Плюёмся люголем, лечимся алкоголем, Наркотики колем, блядскую жизнь браня. Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым, Как голем, Без линз, колец, водолазок с горлом, — И кожа твоя была тебе как броня. |
