Морозно, и наглухо заперты двери.

В колонках тихонько играет Стэн Гетц.

В начале восьмого, по пятницам, к Вере,

Безмолвный и полный, приходит пиздец.

Друзья оседают по барам и скверам

И греются крепким, поскольку зима.

И только пиздец остается ей верным.

И в целом, она это ценит весьма.

Особо рассчитывать не на что, лёжа

В кровати с чугунной башкою, и здесь

Похоже, всё честно: у Оли Серёжа,

У Кати Виталик, у Веры пиздец.

У Веры характер и профиль повстанца.

И пламенный взор, и большой аппетит.

Он ждёт, что она ему скажет «Останься»,

Обнимет и даже чайку вскипятит.

Но Вера лежит, не встаёт и не режет

На кухне желанной колбаски ему.

Зубами скрипит. Он приходит на скрежет.

По пятницам. Полный. И сразу всему.

Да, я верю, что ты её должен драть, а ещё её должен греть и хранить от бед. И не должен особо врать, чтоб она и впредь сочиняла тебе обед. И не должен ходить сюда, открывать тетрадь и сидеть смотреть, как хрустит у меня хребет.

Да, я вижу, что ей написано на роду, что стройна она как лоза, что и омут в ней, и приют. Ни дурного словца, ни в трезвости, ни в бреду, я ведь даже за, я не идиот, на таких клюют. Так какого ты чёрта в первом сидишь ряду, наблюдаешь во все глаза, как во мне тут демоны вопиют.

Да, я чувствую, её гладить – идти по льну, у неё золотой живот, тебе надо знать, что она таит. И тебе уютно в её плену, тебе нужен кров и громоотвод, она интуит. Если хочется слышать, как я вас тут кляну, то пожалуй вот: на чём свет стоит.

Да, я знаю, что ты там счастлив, а я тут пью, что ты победил, я усталый псих. Передай привет паре мелочей, например, тряпью, или no big deal, лучше выбрось их. Ай спасибо Тому, кто смыть мою колею тебя отрядил, всю её расквасить от сих до сих.

Это честно – пусть Он мне бьёт по губам указкой, тупой железкой, она стрекочет тебе стрекозкой. Подсекает тебя то лаской, блестящей леской, а то сугубой такой серьёзкой, тончайшей вязкой, своей рукой. Ты молись, чтобы ей не ведать вот этой адской, пустынной, резкой, аж стариковской, аж королевской – смертельной ненависти такой.

Дорогой мой, славный, такой-сякой. Береги там её покой.

Девочка – чёрный комикс, ну Птица Феникс,

ну вся прижизненный анекдот.

Девочка – чёрный оникс, поганый веник-с,

и яд себе же, и антидот.

Девочка – двадцать конниц, две сотни пленниц,

кто раз увидит, тот пропадёт.

Девка странна малёхо – не щеголиха,

а дядька с крыльями за

плечом.

Девочка-как-всё-плохо, гляди, фунт лиха,

вот интересно, а он почём.

Девочка – поволока, и повилика —

мы обручим, то есть обречём.

Думает, что при деле: сложила дули

и всем показывает, вертя.

Все о любви трындели, и все надули,

грудную клетку изрешетя.

Двадцать один годок через две недели, не на беду ли

она дурачится, как дитя.

И пока, Вера, у тебя тут молодость апельсиновая,

И подруги твои сиятельны и смешливы, —

Время маму твою баюкает, обессиливая.

– Как её самочувствие? – Да пошли вы.

И пока, Вера, ты фехтуешь, глумясь и ёрничая,

Или глушишь портвейн с ребятами, пригорюнясь,

Время ходит с совочком, шаркая, словно горничная,

И прибирает за вами юность.

И пока, Вера, ты над паззлом исходишь щёлочью,

Силишься всю собрать себя по деталькам, —

Твой двадцать первый март поправляет чёлочку.

Посыпает ладони тальком.

Время быстро идёт, мнёт морды его ступня.

И поёт оно так зловеще, как Птица Рух.

Я тут крикнула в трубку – Катя! – а на меня

Обернулась старуха, вся обратилась в слух.

Я подумала – вот подстава-то, у старух

Наши, девичьи, имена.

Нас вот так же, как их, рассадят по вертелам,

Повращают, прожгут, протащат через года,

И мы будем квартировать по своим телам,

Пока Боженька нас не выселит

В никуда.

Какой-нибудь дымный, муторный кабинет.

Какой-нибудь длинный, сумрачный перегон.

А писать надо так, как будто бы смерти нет.

Как будто бы смерть – пустой стариковский гон.

Милый Майкл, ты так светел; но безумие заразно.

Не щадит и тех немногих, что казались так мудры.

Ты велик, но редкий сможет удержаться от соблазна

Бросить радостный булыжник в начинателя игры.

Очень скоро твоё слово ничего не будет весить;

Так, боюсь, бывает с каждой из прижизненных икон.

Ты ведь не перекричишь их; и тебя уже лет десять

Как должно не быть на свете.

Неприятно, но закон.

Что такое бог в отставке? Всех давно уже распяли.

Все разъехались по небу, разошлись на горний зов;

Очень страшно не дождаться той одной фанатской пули,

Рокового передоза, неисправных тормозов.

Это всё, что нужно людям, чтоб сказали «аллилуйя!»,

Чтоб раскаялись, прозрели и зажгли бы алтари.

Чтоб толпа сказала – «Майкл, вот теперь тебя люблю я»,

Чтобы мир шептался скорбно о тебе недели три;

Милый Майкл, это участь всех, кто Богом поцелован,

Золотой венец пиара, шапка первой полосы.

А пока ты жив – ты жертва, пожилой печальный клоун:

Тыкать пальцами, кривиться, морщить глупые носы.

Ну, ходи в очках да космах, при своих сердечных спазмах;

Каково быть старой куклой? Дети делаются злей

И с какого-то момента поднимают – только на смех;

Время закругляться, Майкл, человек и мавзолей.

Это, знаешь ли, последний и решающий экзамен;

Лакмус; тест на профпригодность; главный одиночный

бой.

У тебя ещё есть время что-то сделать с тормозами.

И тогда я буду первой, кто заплачет над тобой.