* * * А отнимут – не я ли оранжерейщик боли, Все они сорта перекати-поля, Хоть кричи, Хоть ключи от себя всучи. А потребуют – ради Бога, да забирайте. Заклеймённого, копирайтом на копирайте, Поцелуями, как гравюры Или мечи. 30 августа 2007 года
Письмо Косте Бузину, в соседний дом Ты его видел, он худ, улыбчив и чернобров. Кто из нас первый слетит с резьбы, наломает дров? Кто из нас первый проснётся мёртвым, придёт к другому – повесткой, бледен и нарочит? Кто на сонное «я люблю тебя» осечётся и замолчит? Ты его видел, – он худ, графичен, молочно-бел; я летаю над ним, как вздорная Тинкер Белл. Он обнимает меня, заводит за ухо прядь – я одно только «я боюсь тебя потерять». Бог пока улыбается нам, бессовестным и неистовым; кто первый придёт к другому судебным приставом? Слепым воронком, пожилым Хароном, усталым ночным конвоем? Ну что, ребята, кого в этот раз хороним, по чью нынче душу воем? Костя, мальчики не должны длиться дольше месяца – а то ещё жить с ними, ждать, пока перебесятся, растить внутри их неточных клонов, рожать их в муках; печься об этих, потом о новых, потом о внуках. Да, это, пожалуй, правильно и естественно, разве только все ошибаются павильоном – какие внуки могут быть у героев плохого вестерна? Дайте просто служанку – сменить бельё нам. Костя, что с ними делать, когда они начинают виться в тебе, ветвиться; проводочком от микрофона – а ты певица; горной тропкой – а ты всё ищешь, как выйти к людям; метастазами – нет, не будем. Давай не будем. Костя, давай поднимем по паре, тройке, пятёрке тысяч – и махнём в Варанаси, как учит мудрый Борис Борисыч. Будем смотреть на индийских кошек, детишек, слизней – там самый воздух дезинфицирует от всех жизней, в том числе и текущей – тут были топи, там будет сад. Пара практикующих Бодхисаттв. Восстанием невооружённым – уйдём, петляя меж мин и ям; а эти все возвратятся к жёнам, блядям, наркотикам, сыновьям, и будут дымом давиться кислым, хрипеть, на секретарей крича – а мы-то нет, мы уйдем за смыслом дорогой жёлтого кирпича. Ведь смысл не в том, чтоб найти плечо, хоть чьё-то, как мы у Бога клянчим; съедать за каждым бизнес-ланчем солянку или суп-харчо, ковать покуда горячо и отвечать «не ваше дело» на вражеское «ну ты чо». Он в том, чтоб ночью, задрав башку – Вселенную проницать, вверх на сотню галактик, дальше веков на дцать. Он в том, чтобы всё звучало и шло тобой, и Бог дышал тебе в ухо, явственно, как прибой. В том, что каждый из нас запальчив, и автономен, и только сам – но священный огонь ходит между этих вот самых пальцев, едва проводишь ему по шее и волосам. 7–8 сентября 2007 года «Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим…» Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим, словно рой осиный, Кол осиновый; город пахнет то мокрой псиной, То гнилыми арбузами; губы красятся в светло-синий Телефонной исповедью бессильной В дождь. Ты думаешь, что звучишь даже боево. Ты же просто охотник за малахитом, как у Бажова. И хотя, Манипенни, тебя учили не брать чужого — Объясняли так бестолково и так лажово, — Что ты каждого принимаешь за своего. И теперь стоишь, ждёшь, в каком же месте проснётся стыд. Он бежит к тебе через три ступени, Часто дышит от смеха, бега и нетерпенья. Только давай без глупостей, Манипенни. Целевая аудитория не простит. 10 сентября 2007 года Неправильный сонет Мой добрый Бузин, хуже нет, Когда перестают смеяться: Так мы комический дуэт Из дурочки и тунеядца, Передвижное шапито, Массовка, творческая челядь. А так-то, в общем, – сказ про то, Как никогда не стоит делать, Коли не хочешь помереть — Не бравым командиром Щорсом, Не где-то в Киево-Печерском, В беленой келье – а под чёрствым Тулупом, что прогнил на треть, На лавке в парке, чтобы впредь Все говорили – да и чёрт с ним, В глаза стараясь не смотреть. 17 сентября 2007 года Кричалка Буду реветь, криветь, у тебя же ведь Времени нет знакомить меня с азами. Столько рыдать – давно уже под глазами И на щеках лицо должно проржаветь. Буду дружна, нежна, у тебя жена, Детки, работа, мама, и экс-, и вице-, Столько народу против одной девицы, Даром что атлетически сложена. Буду Макс Фрай, let’s try, Айшварья Рай, Втиснулись в рай, по впискам, поддельным ксивам, Если б ещё ты не был таким красивым — Но как-то очень, – ляг да и помирай. Буду тверда, горда, у тебя всегда Есть для меня не более получаса — Те, у которых вздумало получаться, Сделались неотложными, как еда: – «Эй, беляши, горячие беляши» — Просто не перестанешь об этом думать. Просто пришла судьба и сказала – ну, мать, Вот ты теперь поди-ка Да попляши. 25 сентября 2007 года Для неровного счёта Девятнадцатый стишок про Дзе
Тэмури – маленький инквизитор, не для того ли запаян в темя, с сетчаткой слит. Не убивает – пускает корни в височной доле, нервной системе – и муки длит. Парализует мышцы, лишает воли и гибнет с теми, кого спасти соблаговолит. Тэмури – риф-кораблекрушитель, за дальним мысом, за зеленеющим маяком. Ему наплевать, что вы ему разрешите, не разрешите — он потрошитель, он поступает со здравым смыслом, как с тем окурком – в кусты зашвыривает щелчком. Это вам при нём сразу нужен огнетушитель, дым коромыслом – а он не думает ни о ком. Тэмури – мой образок нательный, едва увидим друг друга – прыснем и окружающих развлечём. Он станет сварщиком из котельной, вселенским злом или Папой Римским, комедиографом, силачом — И мы даже выберем день отдельный, и под мартини поговорим с ним, о том, что любим друг друга зверски — но вновь получится ни о чём. |
