В какой-то момент душа становится просто горечью в подъязычье, там, в междуречье, в секундной паузе между строф. И глаза у неё всё раненые, все птичьи, не человечьи, она едет вниз по воде, как венки и свечи, и оттуда ни маяков уже, ни костров.

Долго ходит кругами, раны свои врачует, по городам кочует, мычит да ног под собой не чует.

Пьёт и дичает, грустной башкой качает, да все по тебе скучает, в тебе, родимом, себя не чает.

Истаивает до ветошки, до тряпицы, до ноющей в горле спицы, а потом вдруг так устаёт от тебя, тупицы, что летит туда, где другие птицы, и садится – её покачивает вода. Ты бежишь за ней по болотам топким, холмам высоким, по крапиве, по дикой мяте да по осоке – только гладь в маслянистом, лунном, янтарном соке. А души у тебя и не было никогда.

Моё сердце тоже – горит как во тьме лучина.

Любознательно и наивно, как у овцы.

Не то чтоб меня снедала тоска-кручина,

Но, вероятно, тоже небеспричинно

Обо мне не плачут мои вдовцы.

Их всех, для которых я танцевала пташкой, —

Легко перечесть по пальцам одной руки;

Не то чтоб теперь я стала больной и тяжкой,

Скорее – обычной серой пятиэтажкой,

В которой живут усталые старики.

Объект; никакого сходства с Кароль Буке,

Летицией Кастой или одетой махой.

Ни радуги в волосах, ни серьги в пупке.

И если ты вдруг и впрямь соберёшься нахуй, —

То мы там столкнёмся в первом же кабаке.

Где твоё счастье,

что рисует себе в блокноте в порядке бреда?

Какого слушает Ллойда Уэббера,

Дэйва Мэтьюса,

Симпли Рэда?

Что говорит, распахнув телефонный слайдер,

о толстой тетке, разулыбавшейся за прилавком,

о дате вылета,

об отце?

Кто ему отвечает на том конце?

Чем запивает горчащий июньский вечер —

нефильтрованным тёмным,

виски с вишнёвым соком,

мохито, в котором толчёный лед

(обязательно чтоб шуршал как морская мокрая галька

и чтоб, как она, сверкал)

Что за бармен ему ополаскивает бокал?

На каком языке он думает? Мучительнейший транслит?

Почему ты его не слышишь, на линии скрип и скрежет,

Почему даже он тебя уже здесь не держит,

А только злит?

Почему он не вызовет лифт к тебе на этаж,

не взъерошит ладонью чёлку

и не захочет остаться впредь?

Почему не откупит тебя у страха,

не внесёт за тебя задаток?

Почему не спросит:

– Тебе всегда так

Сильно хочется умереть?

Меня любят толстые юноши около сорока,

У которых пуста постель и весьма тяжела рука,

Или бледные мальчики от тридцати пяти,

Заплутавшие, издержавшиеся в пути:

Бывшие жёны глядят у них с безымянных,

на шеях у них висят.

Ну или вовсе смешные дядьки под пятьдесят.

Я люблю парня, которому двадцать,

максимум двадцать три.

Наглеца у него снаружи и сладкая мгла внутри;

Он не успел огрести той женщины,

что читалась бы по руке,

И никто не висит у него на шее, ну кроме крестика на шнурке.

Этот крестик мне бьётся в скулу, когда он сверху,

и мелко крутится на лету.

Он смеётся и зажимает его во рту.

На пляже «Ривьера» лежак стоит сорок гривен.

У солнышка взгляд спокоен и неотрывен,

Как у судмедэксперта или заезжего ревизора.

Девушки вдоль по берегу ходят топлесс,

Иногда прикрывая руками область,

Наиболее лакомую для взора.

Я лежу кверху брюхом, хриплая, как Тортила.

Девочки пляшут, бегают, брызгаются водою —

Я прикрываю айпод ладонью,

Чтоб его не закоротило.

Аквалангисты похожи на сгустки нефти – комбинезон-то

Чёрен; дядька сидит на пирсе с лицом индейского

истукана.

Я тяну ледяной мохито прозрачной трубочкой из стакана

И щурюсь, чтобы мальчишки не застили горизонта.

Чайки летят почему-то клином и медленно

растворяются в облаках.

Ночью мне снится, что ты идёшь из воды на сушу

И выносишь мне мою рыбью душу,

Словно мёртвую женщину, на руках.

И тут он приваливается к оградке, грудь ходуном.

Ему кажется, что весь мир стоит кверху дном,

А он, растопырив руки, упёрся в стенки.

Он небрит, свитерок надет задом наперёд,

И уже ни одно бухло его не бёрет,

Хотя на коньяк он тратит большие деньги.

Он стоит, и вокруг него площадь крутится, как волчок.

В голове вертолётик, в кабиночке дурачок

Месит мозги огромными лопастями.

«Вот где, значит, Господь накрыл меня колпаком,

Где-то, кажется, я читал уже о таком».

И горячий ком встаёт между челюстями.

«Вот как, значит, оно, башка гудит как чугун.

Квартирный хозяин жлоб, а начальник лгун,

Хвалит, хвалит, а самого зажимает адски;

У меня есть кот, он болеет ушным клещом,

А ещё я холост и некрёщен.

Как-то всё кончается по-дурацки.

Не поговорили с тех пор, отец на меня сердит.

А ещё я выплачиваю кредит,

А ещё племянник, теперь мне вровень».

И тут площадь, щелчком, вращаться перестаёт.

Дурачина глушит свой вертолёт.

И когда под лёгкими сходит лёд —

Он немного

даже

разочарован.