25–29 апреля 2007 года Чёрный блюз Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц? Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц. Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой. А смысл жизни – так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой. Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора. Но ещё не пора, моя девочка. Все ещё не пора. Страшно достаёт быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых. Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых. Всё идти и думать – когда, когда, у меня не осталось сил. Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил. Разве только врать себе «всё не зря», когда будешь совсем стара. И ещё не пора, моя девочка. Всё ещё не пора. Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся – неодет. И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет. И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого – вовсе нож. Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснёшь. Перебои с цикутой на острие пера. Нет, ещё не пора, моя девочка. Всё ещё не пора. Ещё рано – еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей. Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей. Ещё кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь. Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять. Когда станет понятно, что безнадёжно искать от добра добра. Да, ещё не пора, моя девочка. Всё ещё не пора. Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт. Это ты все бегаешь и кричишь – но, ребята, это же — это страшное наебалово и абсурд. Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей. И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей. Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра. И поэтому тебе, девочка, не пора ещё. Вот поэтому тебе всё ещё не пора. 4–5 мая 2007 года
Старая песня Звонит ближе к полвторому, подобен грому. Телефон нащупываешь сквозь дрёму, И снова он тебе про Ерёму, А ты ему про Фому. Сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь. Хлещет дешёвый херес. Городит ересь. И все твои бесы рвутся наружу через Отверстия в трубке, строго по одному. «Диски твои вчера на глаза попались. Пылищи, наверно, с палец. Там тот испанец И сборники. Кстати, помнишь, мы просыпались, И ты мне всё время пела старинный блюз? Такой – уа-па-па… Ну да, у меня нет слуха». Вода, если плакать лёжа, щекочет ухо. И падает вниз, о ткань ударяясь глухо. «Давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь». Бетонная жизнь становится сразу хрупкой, Расходится рябью, трескается скорлупкой, Когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой, Послушаешь, как он дышит и как он врёт — Казалось бы, столько лет, а точны прицелы. Скажите спасибо, что остаётесь целы. А блюз этот был, наверно, старушки Эллы За сорок дремучий год. 8 мая 2007 года Ближний бой Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту. Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча. Смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа. Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача. Полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись. В каждом баре, где мы – орёт через час сирена и пол похрустывает от гильз. Что ни фраза, то пулемётным речитативом, и что ни пауза, то болото или овраг. Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. Я ведь тебе не враг. Теми губами, что душат сейчас бессчётную сигарету, ты умел ещё улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли. Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту. 21–22 мая 2007 года * * * Тим, Тим. Южный город-побратим. Пусть нас встретит тёплый ветер Там, куда мы прилетим. Тим, Тим. Пьеса в стиле вербатим. Словно жизнь, непредсказуем, Словно смерть, необратим. Тим, Тим. Мальчик в лавочке «интим». Окружён лютейшим порно И притом невозмутим. 28 мая 2007 года
Отчерк Было бельё в гусятах и поросятах – стали футболки с надписью «Fuck it all». Непонятно, что с тобой делать, ребёнок восьмидесятых. В голове у тебя металл, а во рту ментол. Всех и дел, что выпить по грамотной маргарите, и под утро прийти домой и упасть без сил. И когда орут – «ну какого черта», вы говорите – вот не дрогнув – «никто рожать меня не просил». А вот ты – фасуешь и пробиваешь слова на вынос; насыпаешь в пакет бесплатных своих неправд. И не то что не возвращаешь кредитов Богу – уходишь в минус. Наживаешь себе чудовищный овер драфт. Ты сама себе чёрный юмор – ещё смешон, но уже позорен; все ещё улыбаются, но брезгливо смыкают рты; ты всё ждёшь, что тебя отожмут из чёрных блестящих зёрен. Вынут из чёрной, душной твоей руды. И тогда все поймут; тогда прекратятся муки; и тогда наконец-то будет совсем пора. И ты сядешь клепать всё тех же – слона из мухи, много шума из всхлипа, кашу из топора. А пока все хвалят тебя, и хлопают по плечу, и суют арахис в левую руку, в правую – ром со льдом. И ты слышишь тост за себя и думаешь – Крошка Цахес. Я измученный Крошка Цахес размером с дом. Слышишь всё, как сквозь долгий обморок, кому, спячку; какая-то кривь и кось, дурнота и гнусь. Шепчешь: пару таких недель, и я точно спячу. Ещё пару недель – и я, наконец, свихнусь. Кризис времени; кризис места; болезни роста. Сладко песенка пелась, пока за горлышко не взяла. Из двух зол мне всегда достаётся просто Абсолютная, окончательная зола. |
