Впрочем, добраться он успел лишь до половины, — рта оказались проворнее. Приняли бесчувственное тело похищенной и помогли спуститься самой охотнице.
— Руся, ты цела?!
— Ага. — Заметив его встревоженный взгляд, Орелик опустила глаза на здоровенную ссадину, багровеющую вдоль плеча: — Подралась немножко.
Она завертела головой, будто разыскивала что-то потерянное, и когда нашла, кивнула, указывая. В нескольких шагах от них на земле корчился волосатик, сжимая руками древко торчащего в груди копья. Он пытался спрятаться, заползти в кусты, но копьё мешало, цепляясь за ветви.
В следующее мгновение Зурси оказался рядом с ним. Бесцеремонно перекатил раненого на спину, уперся ногой в грудь, резко выдернул копье. Тот взвизгнул и замолк — лезвие меча полоснуло по горлу.
Давид невольно вздрогнул, отвернулся. Несколько минут назад он уже видел, как убивали волосатых. Но то было в сражении, рта защищали свои жизни, жизни женщин и «детей». Им и самим досталось: Бишси остался лежать у повозок с проломленным черепом, ещё двоим Ишбит собирала треснувшие ключицы и рёбра. Достаточная плата за победу, за троих — теперь четверых — убитых противников и четверых захваченных в плен. Не хватит ли смерти, боли и крови?
Давид украдкой взглянул на Русану. Той безжалостная расправа тоже не понравилась. Зато рта были в восторге от удачной погони. Особенно Зурси. Он так и приплясывал вокруг Русаны, тряс окровавленным оружием. Не умолкая, щебетал, то и дело переходя на хрипящие подвывания.
— Что это с ним? — не выдержала в конце концов Орелик.
— Кажется, поёт. Сага о доблестной Русит, — вслушавшись в слова, Ароян невольно хмыкнул. — Он говорит, что Первая Мать, должно быть, ошиблась. Ты не арт из чужого мира. Тебя следует называть Русси, ты великий охотник-рта.
Сага, на ходу сочиняемая Зурси, имела и продолжение, которое Давид предпочёл бы не переводить, раз уж Русане не хватает знаний самой разобраться в рифмовании. Но, как обычно, его выдали вспыхнувшие пунцовым щёки. Девушка мгновенно заметила смущение друга, насторожилась. Потребовала:
— А дальше? Там что-то о тебе и об этом их «дайри». Переводи!
— В общем, он поёт, что ты самый настоящий рта. А я… больше похожу на арт, хоть мой… кхасс самый толстый в Джасжарахо и всегда готов дарить д’айри.
Орелик широко распахнула глаза, и, не удержавшись, захохотала.
— Так и поёт?! Ну, насчёт «всегда готов» — это он к сожалению заблуждается. Но во всём остальном… — Она запнулась, заметив, что Ароян закусил губу и отвернулся. Попросила виновато: — Дад, не обижайся, я пошутила!
Давид отмахнулся. На кого обижаться? Разве что на самого себя. По меркам первобытного мира он, и впрямь, не очень-то годился на роль самца, защитника и добытчика. Это цивилизация Новой Европы позволяла ощущать себя «просто человеком». Здесь же всё строго разграничено: либо ты рта, либо арт. У каждого свои обязанности, свой «путь жизни». Ни одной женщине не придёт в голову гонять по лесу с копьём, ни один мужчина не станет просиживать дни в верхнем ярусе, постигая загадки мифологии и премудрости фонетики. А быть «просто кхиром» означает быть ачи, туповатой рабочей силой, полуидиотом-полуживотным.
Обратный путь к повозкам казался длиннее. Наверное оттого, что Давид мчался через лес, подхлёстываемый пьянящей горячкой опасности, эйфорией быстро чередующихся событий, в которых ты статист, а решения принимают другие. И ещё — полыхнувшим страхом остаться на этой планете в одиночестве. А возвращался, чувствуя собственную никчёмность. Спасение похищенной вернуло Орелик привычную роль. Теперь она снова первая, в центре внимания. Плетущийся позади маленькой процессии переводчик ей больше не нужен. Вон, отчаянной жестикуляцией старается восполнить пробелы в языкознании, напористо расспрашивает спутников об обычаях рта. Примеряет на себя эту роль? Вполне возможно — уже и меч приняла в дар. Тот самый, с ещё не запёкшейся кровью шо-ачи на лезвии.
Где-то на середине пути Кахит начала подавать признаки жизни, заворочалась, застонала. А когда в просветах между деревьями показались стоящие на дороге повозки и яркие одежды арт, открыла глаза. Она так и не успела понять, что с ней случилось.
Возвращение охотников встретили дружным восторгом. Ишбит бросилась навстречу, встревожено осматривая и ощупывая Русану. Лишь убедившись, что с гостьей всё в порядке, взглянула на постепенно приходящую в себя соплеменницу. Впрочем, о той беспокоиться не стоило, — подруги усердно отпаивали её чудодейственным «лекарством».
Орелик, окунувшаяся в эйфорию от дифирамбов охотников, ждала несколько иной встречи от со-ртох. Обижено фыркнула, стоило той отвернуться:
— И это вся благодарность?
— Мне перевести? — безразлично поинтересовался у неё Давид.
— Как хочешь, — девушка дёрнула плечом. Затем, решившись, скомандовала: — Переведи!
Разумеется, тон вопроса Ароян немного смягчил. Прозвучало примерно следующее: «Разве Ишбит не рада, что Русит спасла жизнь Кахит?»
Со-ртох оглянулась, задумчиво разглядывая чужестранку. Ответила:
— Меня бы очень огорчило, оборвись путь жизни Кахит сегодня. Но если оборвётся путь жизни Русит, то это огорчит Кхарит-Джуга.
— Своей жизнью я распоряжусь сама! — запальчиво вскинула подбородок Орелик.
— Несомненно. Но требуется много мудрости, чтобы тхе-шу не уподобился изломанной щепке, а сложился в прекрасный орнамент.
— Ладно, я не такая заумная, не разбираюсь в вашей философии. Я поступила так, как поступила.
— Ты поступила, словно рта, — неожиданно уточнила Ишбит.
— Может быть. А ты уверена, что я арт по вашим меркам?
— Не уверена.
— Вот видишь!
Орелик пошла, помахивая мечом, к группе охотников, где Зурси рассказывал о погоне, то и дело перемежая речь отрывками саги собственного приготовления. А Давид поспешил вслед за со-ртох.
— Ишбит, шо-ачи не пытались снова напасть?
— Нет, они слишком трусливые для этого. Те, что разбежались, соберутся вместе лишь когда голод переборет страх. Всё благополучно завершилось, можем продолжить путешествие.
— А что с Бишси?
— Бишси останется здесь. В Джасжарахо я могла бы удержать его на пути жизни. Но Джасжарахо далеко.
Только сейчас Давид сообразил, что идут они не к повозкам, а к привязанным к деревьям пленникам. Все четверо как по команде повернули лица навстречу женщине. Они будто чего-то ждали. Ишбит подошла к крайнему, молча вынула откуда-то из пояса большую иглу с круглым набалдашником. Мягким движением вогнала её на всю длину в тело пленника чуть выше паха. Шо-ачи вздрогнул. И Давид вздрогнул вместе с ним, уставившись на четырёхпалую руку, неспешно извлекающую жало из плоти. Ранка тут же набухла красным волдыриком. Капля сорвалась, побежала, прокладывая путь сквозь свалявшуюся бурую шерсть. За ней — следующая. Игла была достаточно длинная и проткнула внутренности, наверняка прорвав кто знает какие артерии. Наружу кровь била маленьким фонтанчиком, а что делается внутри?
Так же деловито со-ртох проколола артерии второму. Опомнившись, Давид закричал:
— Ишбит, зачем?! Зачем ты это делаешь?!
Ошеломлённый, он смотрел, как покончили с третьим шо-ачи. И с четвёртым. Лишь затем Ишбит ответила:
— Их путь жизни завершён.
— Это ты так решила?!
— Я увидела. Ты разве нет?
— Но это же неправильно! Да, они совершили преступление. Но они больные, они не могут отвечать за свои поступки. Смерть — чересчур жестокое наказание!
— Что означает слово «наказание»? Смерть — это завершение пути. Я не понимаю, что так взволновало Дади. Ты видел какое-то продолжение для тхе-шу этих детей, которого я не разглядела? Они кхиры, мы не можем оставить их умирать от ран и болезней, словно животных.
— Но они не всегда были шо! Когда-то они жили в рое. Мы могли взять их с собой, вылечить, откормить…
— В каком рое? Они забыли, где их дом. Кто хоть раз попробовал вкус злобы и ненависти, того вылечить невозможно.