Все веселились на полную катушку, не сдерживая себя ни в чём, а особенно раззадорен и криклив был уже давно оставивший свои молодость и зрелые годы позади пузатый мужчина с мясистым красным носом. Хотя его живот был непомерно велик, он всё же не был обрюзглым, а представлял из себя почти что идеальный шар, водружённый на пару тонких и кривоватых ножек. Его лицо было таким же раздутым и отёкшим, клоки нечёсаных волос торчали в разные стороны, а в спутанной бороде виднелись кусочки выпавшей изо рта еды. Одет он был в свой лучший костюм из тёмно-зелёного бархата; пуговицы на животе пришлось расстегнуть, так как с начала застолья брюхо успело заметно раздуться, а его голову венчала малость помятая и побитая корона из бронзы, лишённая украшений навроде драгоценных камней или жемчуга. Он возглавлял застолье, сидя на массивном кресле, поставленном на небольшом возвышении, а его стол покрывала лучшая, но уже до безобразия загаженная скатерть. По левую руку от него, на похожем кресле сидела женщина в светло-красном платье пастельного оттенка. С самого начала празднества она не взяла в рот ни крошки, а сидела совершенно неподвижная, смиренно сложив руки на коленях и сильно ссутулившись. Её лицо, шею и грудь закрывала плотная вуаль из кружевной ткани кремового цвета.
Такую вот картину застал Хромос, зайдя в новую залу, но не успел он толком оглядеться и рассмотреть гостей, как пара слуг вкатили большую бочку через главный вход и, поставив её возле хозяйского стола, выбили молотком днище. В воздухе тут же растёкся приятный сладковато-кислый, дурманящий аромат. Гости радостно загоготали и принялись опустошать чаши, выпивая их содержимое или же просто выплёскивая его на пол, чтобы освободить тару для особого угощения. Подгоняемая прислуга зачерпывала кувшинами благородный напиток и поспешно бегала вдоль рядов столов, разливая вино по чашам, и, хотя все сгорали от желания их осушить, они всё же ждали пока каждый получит причитавшуюся ему порцию. Как только раздача завершилась, один из гостей, пожилой и пухлый мужчина, с поразительной для его возраста прытью взобрался на стол, отдавив при этом своей жене два пальца, после чего набрал полную грудь воздуха и пронзительно завопил гнусавым голосом.
— Я хочу поднять эту чашу за моего дорого брата, за нашего друга и вашего хозяина, что так радушно принял нас в своём доме и щедро кормит нас и поит! И я хочу поднять эту чашу за его новоиспечённую жену, мою невестку, вашу госпожу — редкую красавицу, что должна принести ему здоровых сыновей и таких же красивых, как она сама, дочерей! Пусть вам двоим не будет ведомо горе и неудачи, особенно на брачном ложе! Пусть счастье будет вашим вечным спутником! Живите долго и сладко! Так выпьем же за вас, любимые мои!
— За Барона Зилвида! И за Баронессу Зилвид! — неслаженным хором ответили ему гости и дружно опрокинули чаши и кубки. Быстрее всех осушил свой большой, окованный медью рог сам барон и немедленно потребовал себе добавки. Держа его в руке, он тяжело и грузно поднялся с кресла, и его необъятное пузо легло на стол поверх тарелки с печёным картофелем и недоеденным рагу. Подняв рог высоко над головой, он пьяным и картавым голосом обратился к многочисленным гостям.
— Благодарю тебя, А́трим, за эти тёплые слова. Сегодня свершилось настоящее чудо. Спустя долгие годы непутёвой жизни вдовца, я снова сыграл свадьбу, взяв в жёны самую красивую девушку, если не всего королевства, то уж точно этого графства. И теперь мы с ней… мы с ней… кгхм… Кху-кгхым!
Приступ острого и сухого кашля прервал речь барона, точно его внезапно одолела коварная ангина. Он прикрыл рот рукой и кашлянул особенно сильно, но теперь мокро. Вязкий и склизкий комок пролетел по его горлу и разбился о ладонь. Барон отнял руку и увидел, что она вся была густо заляпана свернувшейся кровью. В следующий миг он ощутил, как десяток тупых, шершавых и зазубренных лезвий впились в его гортань и пищевод и принялись нещадно кромсать его внутренности, причиняя дикую, нестерпимую боль. Он ухватился за горло и попытался закричать, но лишь сиплое бульканье вырвалось из его глотки, по которой поднимался новый, куда больший сгусток. Вслед за хозяином гости тоже начали неудержимо кашлять, хвататься за шеи и животы, бессильно мычать и стонать от охватившей их агонии. Барона затрясло и скрутило, а затем его вырвало прямо на себя багровой и смердящей смесью из полупереваренной еды и крови. Поток всё не останавливался, стекая по бороде, рукам и одежде, образуя под его ногами лужу. Голова закружилась, тело ослабло, и барон повалился назад, опрокинув кресло на спинку.
Хромос вертелся на месте, с ужасом наблюдая, как из большинства гостей вырывались кровавые струи, орошая блюда, столы и других людей. Кто-то пытался удержать внутренности в себе, безуспешно затыкая рот ладонями, другие, наоборот, старались самостоятельно опорожнить желудок, пока их ещё не охватил страшны недуг, а иные пытались просто убежать от напасти, но всякий, кто опробовал желанное вино был обречён на страшную гибель, от которой не было спасения. Лишь немногие счастливчики, отказавшиеся или не успевшие принять роковое угощение, не чувствовали симптомов и старались помочь агонизирующим товарищам, но те теряли сознание от потери крови или же захлёбывались собственной рвотой.
Посреди этого хаоса Хромос услышал сдавленный и скрипучий хохот. Это была невеста. Скрючившись сильнее прежнего, она судорожно вздрагивала при каждом смешке. Затем девушка медленно и бессильно поднялась с кресла и неуверенно поплелась прочь от только что скончавшегося супруга. Она шла маленькими шажками, не разгибая спины. Одной рукой она искала опоры, а второй держалась за живот. Внезапно боль усилилась, словно в неё воткнули раскалённый меч и она, сложившись пополам, тихо завизжала и упала меж столов в лужу чужой крови и желудочного сока. Позабыв обо всём остальном, капитан понёсся через столы и трупы к корчившейся страдалице. При падении вуаль слетела с её головы, и он увидел у своих ног Риррту. Она лежала в позе эмбриона, обернув руки вокруг талии и мелко дрожа. Её губы изогнулись в длинной и кривой, острой словно серп улыбке, из сиявших безумной радостью покрасневших глаз текли слёзы, а из груди доносились сиплые стоны. Хромос решил, что и она опробовала отравленного вина, но Риррта не кашляла, а из её рта не текла кровь. Однако ей тоже было больно, возможно даже неизмеримо больнее, чем умиравшим подле неё людям. Внизу ягодиц по ткани платья разрасталось багровое пятно.
Отрава сделала своё проклятое дело, и в считанные минуты большая часть пришедших на свадебное пиршество гостей отправилась к праотцам. Пока испуганные слуги метались меж комнат, не зная, что им теперь делать, Хромос почувствовал странную лёгкость, даже невесомость, а после он воспарил над землёй и неведомые силы потянули его наверх. Скорость стремительно возрастала, а всё вокруг утонуло в пульсирующем, небесно-голубом сиянии. Слепящая белая вспышка резанула взор, а за ней вернулись тьма. Вновь ощущая собственный вес, а также головокружение, боль в теле и чьи-то грубые и торопливые прикосновения, капитан с трудом приоткрыл слипшиеся веки.
Вокруг было темно, но эта тьма была уже совершенно иной. В ней угадывались очертания голых стен небольшого подвала, расставленные в нём громоздкие ящики и небольшие бочонки, а также склонившаяся над капитаном человеческая фигура. Пострадавшая память не хотела давать ясного ответа своему владельцу: где это он очутился и кто составлял ему компанию, но всё же Хромос понимал, что дела его были плохи. Тело не желало слушаться, но тем не менее капитан принял отчаянную, но нелепую попытку оттолкнуть от себя этого человека, но тот только крепче ухватил его за руку и за ногу, после чего без малейшего усилия одним рывком поднял взрослого мужика с пола и закинул к себе на загривок. Поправив ношу, чтобы лучше распределить вес, Феомир резко развернулся на месте и помчался через подвал к лестнице, которую он преодолел в пару прыжков.
Мощный порыв раскалённого воздуха ударил по лицу Хромоса, обжигая щёки и высушивая глазные яблоки в считанные мгновения. Не желая ослепнуть, капитан плотно зажмурился, но свет от бушующего пламени всё равно проникал сквозь кожу век, заволакивая взор багровой пеленой. Едкий дым стремительно вытеснял живительный воздух из комнат и коридоров горевшего здания. Его демонические обитатели, мельтешившие между домом и улицей в попытках спасти из огня как можно больше вещей, могли подолгу задерживать дыхание, продукты горения не могли их отравить, да и ожоги были им не страшны, в отличие от Хромоса, который почувствовал, как угарный газ заполнил его лёгкие, вызвав острое удушье. Будь здание размером с добрый замок или же будь его носильщик менее расторопным, то капитан наверняка бы задохнулся, но, прежде чем он вновь бы потерял сознание, его вынесли на улицу.
