А н с е л ь м.  Осторожнее! Сначала подумайте, а потом уже говорите. Вы можете попасть впросак: перед вами человек, которому знаком весь Неаполь. Я вас выведу на чистую воду.

В а л е р  (с гордым видом надевая шляпу). Я ничего не боюсь. Если вам знаком Неаполь, то должен быть знаком и дон Томазо д’Альбурчи.

А н с е л ь м.  Конечно, знаком. Мне ли его не знать?

Г а р п а г о н.  Дон Томазо, дон Мартино – мне-то какое до них дело? (Увидав, что горят две свечи, одну из них задувает.)

А н с е л ь м.  Пожалуйста, не перебивайте. Послушаем, что он скажет.

В а л е р.  Я хочу сказать, что он – мой отец.

А н с е л ь м.  Дон Томазо?

В а л е р.  Да.

А н с е л ь м.  Полноте! Придумайте что-нибудь поудачнее, а этим нас не обманете и себя не спасете.

В а л е р.  Прошу вас быть осторожнее в выражениях. Я вас не обманываю и могу это доказать.

А н с е л ь м.  Как! Вы осмеливаетесь утверждать, что вы – сын дона Томазо д’Альбурчи?

В а л е р.  Да, осмеливаюсь и готов подтвердить это где угодно.

А н с е л ь м.  Неслыханная дерзость! Так знайте же – и да будет вам стыдно, – что шестнадцать лет назад, если не больше, этот человек погиб в море с женой и детьми, когда бежал из Неаполя от беспорядков и преследований вместе с другими благородными семействами.

В а л е р.  Да. Но знайте же и вы – и да будет вам стыдно, – что его семилетнего сына и одного из слуг подобрал испанский корабль, и этот спасенный сын – я! Капитан корабля пожалел меня, приютил и воспитал как родного сына. Потом я вступил в военную службу. Вскоре я узнал, что мой отец, которого я считал умершим, жив. Я отправился на поиски, и здесь небо уготовило мне встречу с прекрасной Элизой. Ее красота пленила меня. Моя страстная любовь, а также суровость ее отца вынудили меня проникнуть под чужим именем в этот дом, а на поиски родителей я отправил другого человека.

А н с е л ь м.  Но чем вы докажете, что это не сказка, а быль?

В а л е р.  Доказательства и свидетели налицо: капитан корабля, рубиновая печать моего отца, агатовый браслет, который мать надела мне на руку, и старик Пьетро – тот самый слуга, который спасся вместе со мной во время кораблекрушения.

М а р и а н а.  Ах, теперь и я могу подтвердить, что вы не обманщик! Из ваших слов явствует, что вы – мой брат.

В а л е р.  Я – ваш брат?

М а р и а н а.  Да. Сердце мое забилось при первых же твоих словах. А как матушка-то будет рада! Она часто рассказывала мне о наших злоключениях. Бог не попустил и нашей гибели при кораблекрушении, но мы променяли смерть на неволю: нас спасли корсары. Через десять лет, и то случайно, мы вырвались на свободу и вернулись в Неаполь. Оказалось, что все наше имущество продано, а об отце ни слуху ни духу. Тогда мы перебрались в Геную – там матушке удалось собрать жалкие крохи, оставшиеся от расхищенного наследства, но ее родня дурно обошлась с нею; она приехала сюда и здесь еле-еле сводит концы с концами.

А н с е л ь м.  О небо! Нет предела твоему могуществу. Обнимите меня, дети, и порадуйтесь вместе с вашим отцом.

В а л е р.  Так вы – наш отец?

М а р и а н а.  А матушка вас оплакивала!

А н с е л ь м.  Да, дочь моя, да, сын мой, я дон Томазо д’Альбурчи. Небо спасло меня от гибели в морской пучине и от разорения: все деньги были при мне. Шестнадцать с лишком лет считал я вас всех погибшими и наконец, после долгих скитаний, вздумал искать счастья в новом браке, в новой семье, вздумал жениться на кроткой и благородной девушке. Возвращаться в Неаполь я не рискнул и решил покинуть его навсегда. Мне удалось заглазно продать имущество, и я поселился здесь под именем Ансельма, чтобы прежнее мое имя не напоминало мне о былых невзгодах.

Г а р п а г о н.  Так это ваш сын?

А н с е л ь м.  Да.

Г а р п а г о н.  В таком случае потрудитесь уплатить мне десять тысяч экю, которые он у меня украл.

А н с е л ь м.  Он? У вас украл?

Г а р п а г о н.  Да, он.

В а л е р.  Кто это вам сказал?

Г а р п а г о н.  Жак.

В а л е р  (Жаку). Ты это говорил?

Ж а к.  Вы же видите, что я молчу.

Г а р п а г о н.  Комиссар записал его показания.

В а л е р.  И вы думаете, что я способен на такую подлость?

Г а р п а г о н.  Там уж способен ли, нет ли, а денежки мои отдай!

Т е  ж е,  К л е а н т  и  Л а ф л е ш.

К л е а н т.  Успокойтесь, батюшка, и никого не обвиняйте. Я кое-что узнал о вашей пропаже и пришел вам сказать, что если вы позволите мне жениться на Мариане, то деньги будут вам возвращены.

Г а р п а г о н.  Где они?

К л е а н т.  Не тревожьтесь: они в надежном месте, я за них отвечаю, и вообще все зависит от меня. Я только жду вашего решения. Предоставляю вам на выбор – или отдать мне Мариану, или проститься со шкатулкой.

Г а р п а г о н.  Ты ничего из нее не вынул?

К л е а н т.  Ничего. Матушка Марианы уже объявила, что ей все равно, вы или я, – как сама Мариана хочет. Итак, дело за вами.

М а р и а н а  (Клеанту). Вы еще не знаете, что теперь этого согласия уже недостаточно: небо возвратило мне не только брата (указывает на Валера), но и отца. (Указывает на Ансельма.) Что-то он скажет?

А н с е л ь м.  Неужто я вернулся к вам, дети мои, для того, чтобы противиться вашим желаниям? Сознайтесь, господин Гарпагон, что для молодой девушки сын всегда будет больше по сердцу, чем отец. Не заставляйте же меня тратить лишние слова, возьмите пример с меня и соглашайтесь на обе свадьбы.

Г а р п а г о н.  Пока я не увижу моей шкатулки, я ничего не скажу.

К л е а н т.  Она цела и невредима.

Г а р п а г о н.  На приданое денег у меня нет.

А н с е л ь м.  У меня найдутся. Об этом не беспокойтесь.

Г а р п а г о н.  Вы принимаете на себя все расходы по обеим свадьбам?

А н с е л ь м.  Да, принимаю. Вы удовлетворены?

Г а р п а г о н.  Да, но вы должны сшить мне к этим свадьбам новое платье.

А н с е л ь м.  Идет. А теперь можно и повеселиться.

К о м и с с а р.  Стойте, господа, стойте, не торопитесь. А кто мне заплатит за составление акта?

Г а р п а г о н.  На что нам ваш акт?

К о м и с с а р.  Выходит, я даром трудился?

Г а р п а г о н  (указывая на Жака). Вот вам вместо платы: можете его повесить.

Ж а к.  Как же после этого жить на свете? Скажешь правду – бьют палкой, солжешь – хотят повесить.

А н с е л ь м.  Уж вы его простите, господин Гарпагон!

Г а р п а г о н.  А комиссару заплатите?

А н с е л ь м.  Так и быть. Ну, детки, поспешим обрадовать вашу матушку.

Г а р п а г о н.  А я поспешу к моей милой шкатулочке!

Ее высочеству

Ваше высочество!

Когда мне надо посвящать книгу, я становлюсь самым робким человеком на свете. Стиль посвящений мне мало знаком, и я просто ума не приложу, как выйти из подобного затруднения.

Другой автор на моем месте сумел бы, преподнеся «Школу жен», сказать весьма многое о Вашем высочестве, и сказать удачно. Я же чистосердечно сознаюсь Вашему высочеству в своей беспомощности. Я не владею искусством находить соответствия между предметами, столь мало соизмеримыми. И как бы ни просвещали меня на этот счет изо дня в день братья-сочинители, я все-таки не понимаю, что общего Ваше высочество могло бы иметь с комедией, мною подносимой. Не в том, разумеется, затруднение, как воздать Вам хвалу. Предмет очевиден, и с какой бы стороны ни взглянуть на Ваше высочество, всюду открываются взору преизбыток славы и преизбыток достоинств. Вам придают блеск звание и происхождение, что заставляет весь свет почитать Вас. Вам придает блеск умственное и телесное изящество, что заставляет всех, кто Вас видит, восхищаться Вами. Вам придают блеск душевные Ваши качества, что – смею сказать – заставляет всех, имеющих честь к Вам приблизиться, любить Вас: я говорю о той пленительной кротости, которою Вы умеряете величие Вашего звания, о той очаровательной доброте, о той великодушной приветливости, которую Вы почитаете за должное выказывать всем. Об этих последних достоинствах Ваших мне особенно трудно будет здесь умолчать. И все же, Ваше высочество, я не представляю себе, под каким предлогом можно было бы заговорить здесь о столь ярких и столь непреложных совершенствах. По моему крайнему разумению, не до`лжно вводить в послание и смешивать с безделками предметы столь важные и столь возвышенные. Приняв все это в соображение, я полагаю, Ваше высочество, что мне остается лишь посвятить Вам комедию и уверить Ваше высочество в глубочайшем почтении