К л е а н т.  Да что тут думать! Мне деньги нужны, поневоле согласишься.

Л а ф л е ш.  Я так и сказал.

К л е а н т.  Еще что-нибудь есть?

Л а ф л е ш.  Еще одно маленькое условие: «Из требуемой суммы в пятнадцать тысяч франков заимодавец может выдать наличными деньгами лишь двенадцать тысяч; остальные три тысячи заемщик обязуется принять вещами, поименованными в прилагаемой описи, по произведенной вышеупомянутым заимодавцем умеренной и добросовестной оценке…»

К л е а н т.  Что это значит?

Л а ф л е ш.  «Во-первых, кровать на четырех ножках – покрывало оливкового цвета, весьма искусно отделано венгерским кружевом, – стеганое одеяло и полдюжины стульев. Все в полной исправности, одеяло и покрывало подбиты легкой тафтой красного и голубого цвета. Далее, полог из добротной омальской саржи цвета засохшей розы, с позументами и шелковой бахромой…»

К л е а н т.  Куда мне это, на что?

Л а ф л е ш.  Постойте. «Далее, тканые обои с узорами, изображающими приключения двух любовников – Гомбо и Масеи. Далее, большой раздвигающийся стол орехового дерева на двенадцати точеных ножках; к нему шесть табуретов…»

К л е а н т.  На кой мне это черт!

Л а ф л е ш.  Имейте терпение. «Далее, три мушкета крупного калибра, выложенные перламутром; к ним три сошки. Далее, кирпичная перегонная печь с двумя колбами и тремя ретортами – вещь необходимая для любителей перегонки…»

К л е а н т.  Сил моих нет!

Л а ф л е ш.  Не волнуйтесь. «Далее, болонская лютня с почти полным комплектом струн. Далее, бильярд, шашечница, а также гусек, игра древних греков, ныне снова вошедшая в моду, – во все эти игры приятно поиграть от нечего делать. Далее, чучело ящерицы, длиной в три с половиной фута, – эту диковину можно привесить к потолку для украшения комнаты. Все вышепоименованные предметы, стоящие никак не менее четырех с половиной тысяч ливров, заимодавец из любезности готов уступить за тысячу экю».

К л е а н т.  Провались он со своей готовностью, кровопийца гнусный! Слыхано ли что-нибудь подобное? Мало ему чудовищных процентов – он еще хочет навязать мне хламу всякого вместо трех тысяч ливров! Да я и двухсот экю за него не выручу!.. И все-таки приходится согласиться: разбойник приставил мне нож к горлу и дохнуть не дает.

Л а ф л е ш.  Не прогневайтесь, сударь, но залезать в долги, дорого покупать, дешево продавать, съедать хлеб на корню – это прямой путь к разорению: вспомните Панурга!

К л е а н т.  А что прикажешь делать? Вот до чего наши отцы доводят нас своей проклятой скупостью! Можно ли после этого удивляться, что мы желаем их смерти?

Л а ф л е ш.  По правде говоря, скаредность вашего батюшки хоть кого выведет из терпения. Я, благодаря бога, к мошенническим проделкам не очень склонен, и хоть наш брат не прочь поживиться где можно, но я знаю меру и умею увертываться от всего, что мало-мальски пахнет виселицей, однако, глядя на вашего батюшку, меня, сознаюсь, так и подмывает обокрасть его, и я даже думаю, что это было бы доброе дело.

К л е а н т.  Покажи-ка мне опись…

Т е  ж е,  Г а р п а г о н  и  С и м о н.  К л е а н т  и  Л а ф л е ш  в глубине сцены.

С и м о н.  Да, сударь, этот молодой человек нуждается в деньгах. Обстоятельства его таковы, что он заранее согласен на все ваши условия.

Г а р п а г о н.  А вы уверены, Симон, что это дело безопасное? Известно ли вам имя, имущество и семейное положение того, о ком вы говорите?

С и м о н.  Нет. Мне известно о нем очень мало – меня случайно указали ему. Но вам-то он, конечно, все расскажет, его человек уверял меня, что вы останетесь им довольны. Знаю только, что он из богатой семьи, что его мать умерла и что он ждет смерти отца не позже как через восемь месяцев, в чем готов даже выдать вам расписку.

Г а р п а г о н.  Все это похоже на дело. Любовь к ближнему, Симон, обязывает нас по мере возможности оказывать помощь.

С и м о н.  Разумеется.

Л а ф л е ш  (узнав Симона, Клеанту, тихо). Что это? Наш Симон говорит с вашим батюшкой.

К л е а н т  (Лафлешу, тихо). Неужто Симон узнал, кто я такой? Не ты ли меня выдал?

С и м о н  (Клеанту и Лафлешу). Э, вы поторопились! Кто вам сказал, что это здесь? (Гарпагону.) Они явились сюда не по моей вине, сударь, – я им не говорил, как вас зовут и где вы живете. Но я думаю, что большой беды в этом нет: я уверен в их скромности. Вам остается только объясниться с ними.

Г а р п а г о н.  Как!

С и м о н  (указывая на Клеанта). Вот он, молодой человек, который желает занять у вас пятнадцать тысяч ливров.

Г а р п а г о н.  Бездельник! Так это ты дошел до такого безобразия?

К л е а н т.  Батюшка! Так это вы занимаетесь такими нехорошими делами?

Симон убегает, Лафлеш прячется.

К л е а н т,  Г а р п а г о н.

Г а р п а г о н.  Так это ты намерен разорить себя постыдными займами?

К л е а н т.  Так это вы наживаетесь на предосудительном ростовщичестве?

Г а р п а г о н.  И после этого ты осмеливаешься показываться мне на глаза?

К л е а н т.  И после этого вы осмеливаетесь смотреть в глаза добрым людям?

Г а р п а г о н.  Дойти до такого беспутства, влезть в неоплатные долги, бессовестно размотать состояние, в поте лица скопленное родителями, – да где у тебя стыд?

К л е а н т.  Опозорить себя подобного рода сделками, пожертвовать добрым именем ради наживы, превзойти в утонченном лихоимстве самых отъявленных кровопийц, – и вы не краснеете?

Г а р п а г о н.  С глаз долой, негодяй! С глаз долой!

К л е а н т.  Кто, по-вашему, хуже: тот ли, кто нуждается в деньгах и достает их за деньги, или тот, кто их грабит и не знает, что с ними делать?

Г а р п а г о н.  Убирайся, говорят тебе! Не выводи меня из терпения!

Клеант уходит.

Нет худа без добра, теперь уж я буду глядеть за ним в оба!

Г а р п а г о н,  Ф р о з и н а.

Ф р о з и н а.  Сударь!

Г а р п а г о н.  Подожди. Я сейчас вернусь и поговорю с тобой. (Про себя.) Посмотрю, что-то мои денежки! (Уходит.)

Ф р о з и н а,  Л а ф л е ш.

Л а ф л е ш  (не видя Фрозины). Вот так приключение! Должно быть, у него целый склад всякой рухляди, в описи нет ни одной знакомой вещи.

Ф р о з и н а.  А, это ты, Лафлеш! Как ты сюда попал?

Л а ф л е ш.  Батюшки! Фрозина! Ты здесь зачем?

Ф р о з и н а.  Все за тем же: устраиваю делишки, оказываю услуги, насколько хватает умения. Без этого теперь и на свете не прожить, сам знаешь: такие люди, как я, только ловкостью да пронырством и сыты.

Л а ф л е ш.  У тебя какие-нибудь дела с хозяином этого дома?

Ф р о з и н а.  Да, есть у нас с ним дельце, надеюсь поживиться.

Л а ф л е ш.  От него-то? Ну уж… Честь тебе и слава будет, если ты хоть что-нибудь из него вытянешь! Должен тебя предупредить, что здесь деньги в большой цене.

Ф р о з и н а.  Услуга услуге рознь.

Л а ф л е ш.  Как бы не так! Ты, видно, еще не знаешь господина Гарпагона. Господин Гарпагон из всех человеческих существ существо самое бесчеловечное, это не простой смертный, а смертный грех. Нет такой услуги, которая бы заставила его из благодарности раскошелиться. Насчет похвалы, знаков уважения, благосклонности на словах, дружбы – это сколько угодно, а вот насчет денег – ни-ни! Его любезности и ласки сухи и бесплодны. Нет для него хуже слова, чем дать; он никогда не скажет – дам, а непременно – ссужу.

Ф р о з и н а.  Господи боже мой! Меня-то уж не учить, как людей выдаивать. Я кого хочешь разжалоблю, до любого сердца достучусь, ни одного слабого местечка без внимания не оставлю.

Л а ф л е ш.  Все это здесь ни к чему. Посмотрю я, как ты его разжалобишь по части денег! Это чистый турок, да и турок-то из самых безжалостных. Околевай на его глазах – он и не пошевельнется. Одним словом, деньги для него дороже славы, дороже чести, дороже добродетели. Один вид просящего вызывает у него судороги. Попросить у него – это значит бить его по больному месту, пронзить ему сердце, вытянуть из него внутренности, и если… Идет! Прощай! (Уходит.)