Э л и з а.  А я и так ее вижу. Ты ее любишь – этого с меня довольно.

К л е а н т.  Я узнал стороной, что они очень небогаты и при всей своей бережливости еле-еле сводят концы с концами. Представь себе, Элиза, как был бы я рад облегчить нужду любимой девушки и незаметно помочь скромным, хорошим людям. Представь и пойми, каково это мне, что из-за скупости отца я принужден лишить себя этой радости и ничем не могу доказать свою любовь!

Э л и з а.  Да, я понимаю, Клеант, как тебе должно быть горько.

К л е а н т.  То есть так горько, сестра, что и сказать нельзя. В самом деле, что может быть ужаснее этой черствости, этой непонятной скаредности отца? На что нам богатство в будущем, если мы не можем воспользоваться им теперь, пока молоды, если я весь в долгу, оттого что мне жить не на что, если нам с тобой приходится, чтобы мало-мальски прилично одеваться, брать в долг у купцов? Выведай у отца, как он отнесется к моему решению. Коли заупрямится, я уеду с Марианой, бог даст, как-нибудь да проживем. Перехвачу где-нибудь деньжонок. Знаешь что, Элиза, если и ты в таком же положении, как и я, если отец будет нам мешать, уедем оба, бросим его, освободимся наконец от невыносимого гнета его скупости.

Э л и з а.  Да, с каждым днем нам все тяжелее становится жить без матушки и…

К л е а н т.  Я слышу его голос. Уйдем, докончим наш разговор и попробуем совместными усилиями сломить его нрав.

Элиза и Клеант уходят.

Г а р п а г о н,  Л а ф л е ш.

Г а р п а г о н.  Вон сию же минуту, без всяких разговоров! Убирайся, мошенник! Прочь с глаз моих, висельник!

Л а ф л е ш  (про себя). Отродясь не видал я такого злого старикашку. Бес в него вселился, прости, господи, мое согрешение.

Г а р п а г о н.  Что ты там бормочешь?

Л а ф л е ш.  За что вы меня гоните?

Г а р п а г о н.  И ты еще спрашиваешь, негодяй? Вон, пока я тебя не исколотил!

Л а ф л е ш.  Что я вам сделал?

Г а р п а г о н.  Я хочу, чтоб ты убрался, – вот что!

Л а ф л е ш.  Ваш сын, сударь, приказал мне дожидаться его.

Г а р п а г о н.  Дожидайся на улице, а не у меня в доме. Нечего тебе здесь торчать, высматривать да вынюхивать. Соглядатай! Предатель! Так и следит, так и шарит своими проклятыми глазами, что я делаю, где что плохо лежит, нельзя ли что-нибудь стянуть, – мне это надоело.

Л а ф л е ш.  Черта с два у вас что-нибудь стянешь, когда вы все под замком держите да еще день и ночь сторожите!

Г а р п а г о н.  Держу под замком – значит, нахожу нужным; сторожу – значит, мне так нравится. Сыщик тоже выискался, до всего ему дело! (Про себя.) А что, если он проведал о моих деньгах? (Громко.) Уж не вздумал ли ты рассказать где-нибудь, что я деньги прячу?

Л а ф л е ш.  А вы таки прячете?

Г а р п а г о н.  Я этого не говорил, бездельник! (Про себя.) Как он меня бесит! (Громко.) Я спрашиваю: не дернула ли тебя нелегкая рассказывать, что у меня есть деньги?

Л а ф л е ш.  Э, что нам за дело – есть у вас деньги, нет ли! Нам от этого ни тепло ни холодно.

Г а р п а г о н  (замахнувшись, чтобы дать ему пощечину). Ты еще рассуждаешь? Я тебя отучу рассуждать… Убирайся вон, в последний раз говорю тебе!

Л а ф л е ш.  Хорошо, я уйду.

Г а р п а г о н.  Постой! Ты ничего не стащил?

Л а ф л е ш.  Что у вас тащить-то?

Г а р п а г о н.  Не верю. Покажи руки!

Л а ф л е ш.  Вот вам руки.

Г а р п а г о н.  Другие!

Л а ф л е ш.  Другие?!

Г а р п а г о н.  Другие.

Л а ф л е ш.  Вот вам другие!

Г а р п а г о н  (показывая на его штаны). А туда ничего не спрятал?

Л а ф л е ш.  Посмотрите!

Г а р п а г о н  (ощупывая его). Эти широкие штаны как раз для того и придуманы, чтоб прятать краденое. Вешать бы тех надо, кто такие штаны носит!

Л а ф л е ш  (про себя). Вот он-то как раз и заслуживает того, чего боится, вот бы кого я с радостью обокрал!

Г а р п а г о н.  А?

Л а ф л е ш.  Что?

Г а р п а г о н.  Что это ты говоришь: обокрал?

Л а ф л е ш.  Я говорю, что вы меня обыскиваете – думаете, что я вас обокрал.

Г а р п а г о н.  Вот-вот! (Шарит у Лафлеша в карманах.)

Л а ф л е ш  (про себя). Будь прокляты все скряги со всем их скряжничеством!

Г а р п а г о н.  Как? Что ты говоришь?

Л а ф л е ш.  Что я говорю?

Г а р п а г о н.  Ну да! Что ты говоришь о скрягах и о скряжничестве?

Л а ф л е ш.  Я говорю: будь они прокляты.

Г а р п а г о н.  Кто?

Л а ф л е ш.  Скряги.

Г а р п а г о н.  А кто они, эти скряги?

Л а ф л е ш.  Пакостники и сквернавцы.

Г а р п а г о н.  Кто ж они такие?

Л а ф л е ш.  Да вы-то из-за чего беспокоитесь?

Г а р п а г о н.  Это уж мое дело.

Л а ф л е ш.  Вы, может, думаете, что я говорю про вас?

Г а р п а г о н.  Я думаю то, что думаю, но ты мне должен сказать, кому ты это говоришь.

Л а ф л е ш.  Я говорю… Я говорю моей шапке.

Г а р п а г о н.  Вот тебе по шапке-то и попадет за это.

Л а ф л е ш.  Не можете же вы запретить мне бранить скряг!

Г а р п а г о н.  Не могу, но зато я могу заткнуть тебе глотку, чтоб не слышать твоих дерзостей. Молчать!

Л а ф л е ш.  Я никого не назвал.

Г а р п а г о н.  Я тебя отдую, если ты еще хоть слово скажешь.

Л а ф л е ш.  Знает кошка, чье мясо съела!

Г а р п а г о н.  Ты замолчишь?

Л а ф л е ш.  Замолчу – поневоле.

Г а р п а г о н.  А-а!

Л а ф л е ш  (показывает Гарпагону карман своего камзола). Смотрите, вот еще карман. Теперь вы довольны?

Г а р п а г о н.  Ну-ну, отдай сам!

Л а ф л е ш.  Да что отдать-то?

Г а р п а г о н.  То, что ты взял.

Л а ф л е ш.  Я у вас ничего не брал.

Г а р п а г о н.  Наверно?

Л а ф л е ш.  Наверно.

Г а р п а г о н.  Прощай! Пошел ко всем чертям!

Л а ф л е ш  (про себя). Вот так расчет!

Г а р п а г о н.  Грех на твоей душе, ежели что…

Лафлеш уходит.

Г а р п а г о н  один.

Г а р п а г о н.  Этот бездельник вывел меня из себя, видеть не могу хромого пса! Да, немалая забота – хранить у себя много денег. Счастлив тот, кто может держать капитал в надежном месте, а в кармане иметь только на необходимые расходы. Куда их спрячешь? Сундукам я решительно не доверяю; это приманка для воров – на сундуки-то они первым делом и кидаются.

Входят Клеант и Элиза и тихо говорят между собой.

Г а р п а г о н,  К л е а н т,  Э л и з а.

Г а р п а г о н  (думая, что он один). Не знаю, хорошо ли я сделал, что зарыл в саду десять тысяч экю, которые мне вчера вернули. Держать десять тысяч экю золотом – это я вам скажу… (Заметив Клеанта и Элизу.) Боже! Я сам себя выдаю! Я увлекся и, кажется, начал думать вслух. (Клеанту и Элизе.) Что такое?

К л е а н т.  Ничего, батюшка.

Г а р п а г о н.  Вы давно здесь?

Э л и з а.  Только что вошли.

Г а р п а г о н.  Вы слышали?

К л е а н т.  Что, батюшка?

Г а р п а г о н.  Да вот…

К л е а н т.  Что?

Г а р п а г о н.  Что я сказал…

К л е а н т.  Нет.

Г а р п а г о н.  Врешь! Врешь!

Э л и з а.  Простите, но…

Г а р п а г о н.  Вы кое-что слышали, дело ясное. Это я сам с собой рассуждал, как трудно теперь наживать деньги, говорил, что, мол, счастлив тот, у кого есть десять тысяч экю.

К л е а н т.  Мы боялись подойти, чтобы не помешать вам.

Г а р п а г о н.  Я очень рад, что разъяснил вам, а то вы, чего доброго, не так поняли бы меня – вообразили бы, что это я про себя говорю, будто у меня десять тысяч экю.

К л е а н т.  Мы в ваши дела не вмешиваемся.

Г а р п а г о н.  Ах, если б у меня было десять тысяч экю!