В а л е р. Забыл.
Г а р п а г о н. Напомни мне записать эти слова. Я прикажу золотыми буквами вырезать их над камином в зале.
В а л е р. Непременно. А насчет ужина позвольте распорядиться мне – я все устрою в лучшем виде.
Г а р п а г о н. Устраивай.
Ж а к. Вот и прекрасно. Меньше забот.
Г а р п а г о н (Валеру). Нужно что-нибудь такое, чего много не съешь: рагу из барашка, например, пожирнее, паштет с каштанами…
В а л е р. Положитесь на меня.
Г а р п а г о н. Затем, Жак, нужно почистить карету.
Ж а к. Простите. Это уже относится к кучеру. (Надевает кучерской кафтан.) Так вы изволили сказать…
Г а р п а г о н. Нужно почистить карету и заложить лошадей – поедешь на ярмарку.
Ж а к. Лошадей, сударь? Да они с места не сдвинутся. Не стану лгать: они валяются не на подстилке – подстилки у бедных животных никакой нет. А постятся они у вас так, что и на лошадей не похожи – одна тень от них осталась.
Г а р п а г о н. Ах, бедненькие! Да им же ничего не приходится делать!
Ж а к. Можно и ничего не делать, сударь, а есть-то все-таки надо? Да они, бедняги, на какую угодно работу пойдут, лишь бы сытыми быть. Сердце надрывается глядеть, как они тощают. Я ведь люблю лошадок, мне за них больно. Каким жестоким человеком надо быть, сударь, чтобы не жалеть ближних!
Г а р п а г о н. Довезти до ярмарки – не бог весть какой труд.
Ж а к. Нет, сударь, у меня и духу на это не хватит. Понадобится стегнуть – рука не поднимется. Как вы хотите, чтобы они сволокли карету, когда они сами ног не волочат?
В а л е р. Я попрошу, сударь, соседа Пикара сесть за кучера, а Жак пусть остается и готовит ужин.
Ж а к. Ладно. Подохнут, так по крайней мере не из-за меня.
В а л е р. Уж больно ты умничаешь, Жак.
Ж а к. Уж очень ты подлизываешься, дворецкий!
Г а р п а г о н. Молчать!
Ж а к. Я не выношу льстецов, сударь. Я же его насквозь вижу: вечно усчитывает хлеб, вино, дрова, соль, свечи, и все это для того только, чтобы к вам подмазаться и подольститься. Меня это бесит. А послушать, что о вас говорят каждый день, – право, досада возьмет. Как-никак я же вас люблю после лошадей больше всех на свете.
Г а р п а г о н. А нельзя ли узнать, Жак, что обо мне говорят?
Ж а к. Можно, сударь, если б только я был уверен, что вы не рассердитесь.
Г а р п а г о н. Нисколько не рассержусь.
Ж а к. Ох, рассердитесь! Непременно рассердитесь!
Г а р п а г о н. Да нет же! Напротив, это доставит мне удовольствие, мне очень любопытно это знать.
Ж а к. Раз уж вы сами желаете, сударь, так я вам должен сказать по чистой совести, что над вами везде смеются, всячески на ваш счет прохаживаются, перемывают вам все косточки – рассказов про вашу скаредность не оберешься. Одни говорят, что вы заказали особые календари, где постных дней вдвое больше, чем надо, – это для того, чтобы ваша прислуга почаще постилась; другие – что у вас прислуга никогда не получает ни подарков к праздникам, ни жалованья при расчете, потому что вы всегда сыщете, к чему придраться. Один рассказывает, что как-то вы притянули к суду соседскую кошку за то, что она съела у вас остатки баранины; другой – что раз ночью вас накрыли, как вы у своих же лошадей овес воровали, и что кучер, который до меня был, отдул вас палкой в темноте, только вы промолчали об этом. Словом сказать, вас на все корки отделывают, куда ни сунься. Вы – посмешище всего города, на каждом перекрестке клянут вас, и нет вам иных имен, как скряга, скаред, сквалыга и скупердяй.
Г а р п а г о н (бьет его). А ты дурак, негодяй, мошенник и нахал!
Ж а к. Ну вот, разве я был не прав? А вы мне не верили. Я же вас предупреждал, что вы рассердитесь, если я вам правду скажу.
Г а р п а г о н. А ты сначала выучись разговаривать со мной! (Уходит.)
Явление шестое
В а л е р, Ж а к.
В а л е р (смеясь). Насколько я могу судить, Жак, тебе плохо платят за твое прямодушие.
Ж а к. Не твое дело, выскочка! Напустил на себя важность! Смейся, когда тебя самого поколотят, а надо мной смеяться нечего.
В а л е р. Не сердись, многоуважаемый!
Ж а к (про себя). Ага! Поджал хвост! Нагоню-ка я на него страху! Если он будет так глуп, что испугается меня, то и бока намну. (Громко.) Советую вам помнить, господин зубоскал, что я зубоскалить с вами не намерен, а выведете меня из терпения, так я заставлю вас иначе зубы скалить. (Грозит Валеру и загоняет его в глубину сцены.)
В а л е р. Ну-ну, потише!
Ж а к. Да что там потише! Я не хочу потише!
В а л е р. Ну пожалуйста!
Ж а к. Невежа, вот ты кто!
В а л е р. Господин Жак!..
Ж а к. Я тебе дам «господин Жак»! Вот как возьму палку, так всю важность из тебя выколочу.
В а л е р. Что? Палку? (Наступает на Жака.)
Ж а к. Да я ничего…
В а л е р. Советую помнить вам, господин Жак, что я еще лучше могу вас оттузить!
Ж а к. Не смею спорить.
В а л е р. Жалкий поваришка!
Ж а к. Конечно, конечно!
В а л е р. Ты еще меня узнаешь.
Ж а к. Прошу прощения!
В а л е р. Ну? Что ж ты меня не бьешь?
Ж а к. Да это я пошутил!
В а л е р. Мне твои шутки не нравятся. (Бьет его палкой.) Плохой ты шутник, так и знай! (Уходит.)
Ж а к (один). Вот я и поплатился за свое прямодушие! Невыгодное это занятие – говорить правду, зарекаюсь. Хозяин прибьет – куда ни шло, но дворецкий… Погоди, я тебе отплачу!
Явление седьмое
Ж а к, М а р и а н а, Ф р о з и н а.
Ф р о з и н а. Ты не знаешь, Жак, хозяин дома?
Ж а к. Дома, дома. Кому-кому, а мне-то это хорошо известно.
Ф р о з и н а. Так скажи ему, пожалуйста, что мы здесь.
Жак уходит.
Явление восьмое
М а р и а н а, Ф р о з и н а.
М а р и а н а. Ах, Фрозина, какое странное чувство я испытываю! Я так боюсь того, что меня ожидает!
Ф р о з и н а. Да отчего же? Что ж тут такого?
М а р и а н а. И ты еще спрашиваешь! Представь себя на моем месте: ведь я все равно что на казнь иду.
Ф р о з и н а. Я вижу ясно, что от такой казни, как Гарпагон, умереть вам не очень-то приятно. И еще я знаю, что молодчик, о котором вы мне говорили, не выходит у вас из головы, меня не обманешь.
М а р и а н а. Я и не собираюсь обманывать тебя, Фрозина. Он так прекрасно держал себя, когда бывал у нас, что, сознаюсь, я не могла остаться к нему равнодушной.
Ф р о з и н а. Да вы знаете, кто он такой?
М а р и а н а. Нет. Знаю только, что полюбить его не трудно. Если б мне позволили выбирать, конечно, я бы не задумалась, но меня принуждают выйти за другого, и это для меня пытка.
Ф р о з и н а. Да уж, эти молодчики умеют вкрасться в душу, разливаются соловьем, но ведь почти каждый из них гол как сокол, а вам прямой расчет выйти хоть за старого, да за богатого. Конечно, о любви тут не может быть и речи, жить с таким мужем – радость не велика. Да ведь это ненадолго. Поверьте, жить ему не много осталось, и тогда выбирайте любого: он вас за все вознаградит.
М а р и а н а. Бог с тобой, Фрозина! Думать о счастье – и желать или ожидать чужой смерти! И когда еще он умрет!
Ф р о з и н а. Вона! Да вы с тем за него и выходите, чтобы как можно скорей овдоветь, об этом следует и в контракте упомянуть. Свинья он будет, если через три месяца не помрет. А вот и он.
М а р и а н а. Ах, Фрозина, какой урод!
Явление девятое
Т е ж е и Г а р п а г о н.
Г а р п а г о н (Мариане). Не прогневайтесь, красавица, что принимаю вас в очках. Я знаю, что ваши прелести бросаются в глаза, их нельзя не увидать, никаких увеличительных стекол для них не надо, но ведь на звезды мы смотрим в увеличительные стекла, а я утверждаю и удостоверяю, что вы – звезда, да еще какая! Самая что ни на есть прекрасная… Фрозина! Она молчит и как будто не рада, что видит меня.
