Qui cupit optatam cursu contingere metam, Multa tulit, fecitque puer, sudavit et alsit. Тот, кто решил на бегах обогнуть вожделенную мету, Жил с малолетства в трудах, не знал ни Венеры, ни Вакха, должен ради этого тяжко трудиться. Именно так поступал, судя по его признанию, Сенека: «Ни одного дня я не теряю в праздности и даже часть ночи продолжаю бодрствовать, хотя мои уставшие глаза слипаются от непрерывных трудов»[1976]. Прислушайтесь к словам Туллия, pro Archia Poeta [В защиту поэта Архия]{1533}: «В то время как другие бездельничали и предавались удовольствиям, он постоянно корпел над книгой»; вот так поступают те, кто хочет стать ученым, говорю я, они рискуют ради этого своим здоровьем, благосостоянием, разумом и жизнью. Какую цену уплатили за это Аристотель и Птолемей? unius regni pretium [равную цене целого царства], говорят они, поистине баснословную; сколько крон в год ради того, чтобы усовершенствовать искусства, один для написания своей «Истории живых существ»{1534}, а другой — на своего «Альмагеста»?{1535} Сколько времени истратил Тибет Бенкорат{1536}, чтобы открыть движение восьмой небесной сферы? Сорок лет, как полагают, и даже больше. Сколько несчастных ученых лишились рассудка и превратились в безумцев, поскольку пренебрегали мирскими делами и собственным здоровьем, esse и bene esse [самим своим существованием, и притом благополучным существованием] ради познания, и все лишь затем, чтобы после всех своих мучений заслужить в этом самом мирском мнении репутацию забавных и нелепых глупцов, идиотов, ослов и чтобы, как это нередко случается, быть отвергнутыми, презираемыми, осмеянными, прослыть отъявленными сумасбродами, людьми без царя в голове! За примерами недалеко ходить, вы найдете их у Гильдесгейма (Spicil. 2, de mania et delirio); прочтите также Тринкавелли (lib. 3. consil. 36, et c. 17 [кн. III, совет 36 и совет 17]), Монтана (consil. 233 [совет 233]), Герке (de Judic. genit. cap. 33)[1977], Меркуриалиса (consil. 86, cap. 25 [совет 86, гл. 25]), а также книгу Просперо Калена (de atra bile [о черной желчи])[1978]. Посетите Бедлам{1537} и порасспросите его пациентов. А если ученым людям и удается сохранить рассудок, то их все равно почитают ничтожествами и глупцами, основываясь на их поведении, ибо, как сказано у поэта, после «семи лет упорных занятий»[1979]
statua taciturnius exit, Plerumque et risu populi quatit. [я хожу молчаливее статуи часто, Смех возбуждаю в народе]. Ведь они не умеют ездить верхом, как умеет любой деревенщина, приветствовать дам и любезничать с ними, разрезать, как полагается, мясо за столом, раболепствовать, отвешивать поклоны и тому подобное, на что так горазд любой фанфарон, а посему hos populus ridet[1980], служат всеобщим посмешищем, и наши дамские угодники почитают их за полоумных сумасбродов. И в самом деле, их положение зачастую настолько плачевно, что они, пожалуй, и впрямь этого заслуживают: настоящий буквоед, настоящий осел. Obstipo capite, et figentes lumine terram, Murmura cum secum, et rabiosa silentia rodunt, Atque exporrecto trutinantur verba labello, Aegroti veteris meditantes somnia, gigni De nihilo nihilum; in nihilum nil posse reverti. Голову кто опустив и уставившись в землю, угрюмо Что-то ворчит про себя и сквозь зубы рычит, если только, Выпятив губы, начнет он взвешивать каждое слово, Бред застарелых больных обсуждая: «Нельзя зародиться Из ничего ничему и в ничто ничему обратиться» [1981]. Именно так они обычно ходят, погруженные в свои размышления, и таким же образом они сидят, и таково все их поведение и жесты. Фульгоз{1538} (lib. 8, cap. 7 [кн. VIII, гл. 7) упоминает, как Фома Аквинский, ужиная с французским королем Людовиком{1539}, неожиданно ударил кулаком по столу и воскликнул: Conclusum est contra Manichaeos [Это доказывает, что манихеи{1540} заблуждались!]; его голова была занята совсем другими материями, и мысли витали в совсем иных местах; заметив свою оплошность, он чрезвычайно сконфузился[1982]. Сходная история, на сей раз об Архимеде, приведена у Витрувия{1541}: догадавшись, каким образом можно выяснить, сколько золота смешано с серебром в короне Гиерона{1542}, он выскочил нагишом из ванны и воскликнул: Συρηκα [Я догадался!]; «обычно он был настолько погружен в свои занятия, что никогда не замечал происходящего вокруг него; даже когда город был взят противником и солдаты уже начали было грабить его дом, он не обращал на это никакого внимания»[1983]. Св. Бернард на протяжении целого дня ехал вдоль берега озера Леман и только под вечер осведомился наконец, где он находится (Марул{1543}, lib. 2, cap. 4 [кн. II, гл. 4]). Абдеритяне, например, решили, что Демокрит безумен, основываясь только на его поведении, и послали после этого за Гиппократом, чтобы вылечить его; ведь стоило Демокриту очутиться в обществе каких-нибудь степенных людей, как он всякий раз тотчас начинал смеяться. Теофраст{1544} рассказывает нечто подобное о Гераклите, который постоянно плакал{1545}, а Диоген Лаэртский — о Менедеме из Лампсаки{1546}, потому что он бегал, как помешанный, и уверял, что «он будто бы вышел из Аида для дозора над грешниками, дабы затем вновь сойти под землю и доложить о том божествам преисподни»[1984]. Ваши величайшие ученые обычно ничем не лучше: придурковатые, слабохарактерные в своем обычном поведении, они со своими странностями служат посмешищем для окружающих и совершенно беспомощны в мирских делах: они способны измерять небеса, охватывать мыслью целый мир, наставлять других мудрости, и в то же время при какой-нибудь покупке или заключении какой-либо сделки любой неотесанный лавочник обведет их вокруг пальца. Ну разве они после этого не глупцы? Да и каким образом они могли бы быть другими, когда (как он справедливо замечает) «в школах просиживает столько олухов, которые не слышат и не видят того, что происходит за ее стенами»?[1985] каким образом они могли бы набраться опыта? с помощью чего? «Я знавал в свое время (говорит Энеа Сильвио в своем послании к Гаспару Склику{1547}, канцлеру императора) множество ученых людей, обладавших глубокими познаниями, но при этом до того невоспитанных и беспомощных, что они понятия не имели о самой обычной обходительности и не имели ни малейшего представления о том, как управляться ни со своими личными делами, ни с общественными. Так, например, Пагларенци{1548} с изумлением рассказывал о том, как его надул собственный фермер: тот, видите ли, уверял, что его свинья принесла одиннадцать поросят, а осел — будто бы только одного осленка»[1986]. Дабы наилучшим образом охарактеризовать людей такого рода, я не могу привести иного свидетельства, нежели то, которое Плиний дает об Исее{1549}: «он до сих пор только ритор; нет людей искреннее, простодушнее и лучше учителей»[1987]; это в большинстве своем безобидные, честные, справедливые, целомудренные и прямодушные люди.
вернуться Nullus mihi per otium dies exit, partem noctis studiis dedico, non vero somno, sed oculos vigilia fatigatos cadentesque’in opere detineo. <Сенека. Письма к Луцилию, VIII, 1.> вернуться Johannes Hanuschius Bohemus, nat. 1516, eruditus vir, exnimiis studiis in Phrenesin incidit. [Иоганн Ханучий, богемец, родившийся в 1516 году, ученый муж, сошел с ума из-за чрезмерных занятий. <Примеры Монтаны относительно француза из Тулузы Бертон почерпнул у Геркеуса в его книге «Astrologiae methodus». — КБ.>] вернуться Cardinalis Caesius, ob laborem, vigiliam, et diuturna studia factus Melancholicus. [Кардинал Цезий вследствие трудов, ночных бдений и постоянной сидячей жизни сделался меланхоликом. <Цезий был пациентом Калена.>] вернуться Ingenium, sibi quod vanas desumpsit Athenas, et septem studiis annos dedit, insenuitque. Libris et curis, statua taciturnius exit, Plerunkue et risu populum quatit. — Hor. Ep. I, lib. 2. [Я, что избрал себе встарь Афины спокойные, ум свой / Целых семь лет отдавал лишь наукам, состарился, думы / В книги вперив, — я хожу молчаливее статуи часто, / Смех возбуждаю в народе. — Гораций. Послания, II, I <на самом деле — II, 81–84, пер. Н. Гинцбурга; Бертон цитирует этот фрагмент более пространно, нежели в основном тексте.>] вернуться Pers. Sat. 3. [Персий. Сатиры, III <86; Персий описывает нелепый вид ученых мужей и заключает словами о том, что они вызывают всеобщий смех. Впрочем, эти строки Бертон чуть ниже воспроизводит целиком>.] Они не умеют пиликать на скрипке, но, как сказал Фемистокл, зато он сумел бы крохотный городишко превратить в большой город. <Плутарх. Фемистокл, 3.> вернуться Pers. Sat. [Персий. Сатиры <III, 80–85>], английский перевод м-ра Холидея <русский перевод Ф. Петровского>. вернуться Thomas rubore confusus dixit se de argumento cogitasse. [Фома смешался и сказал, что он размышлял о доказательствах.] вернуться Plutarh, vita Marcelli. [Плутарх. Жизнеописание Марцелла.] Nec sensit urbem captam, nec milites in domum irruentes adeo intentus studiis, etc. вернуться Sub Furiae larva circumivit urbem, dictitans se exploratorem ab inferis venisse, delaturum daemonibus mortalium peccata. <Здесь Бертон весьма вольно цитирует характеристику греческого философа-циника Менедема (III век до н. э.), данную Диогеном Лаэртским (VI, 102).> вернуться Petronius. [Петроний.] Ego arbitror in scholis fieri, quia nihil eorum quae in usu habem us aut audiunt aut vident. вернуться Novi meis diebus, plerosque studiis literarum deditos, qui disciplinis admodum abundabant, sed hi nihil civilitatis habent, nec rem publicam, nec domesticam regere norant. Stupuit Paglarensis et furti vilcum accusavit, qui suem fetam undecim porcellos, asinam unum duntaxat pullum enixam retulerat <Э. Сильвио Пикколомини. Послание 112. — КБ.> вернуться Lib. I, Epist. 3. [<Плиний Младший.> Кн. I <на самом деле — II>, письмо 3.] Adhuc scholasticus tantum est: quo genere hominum, nihil aut est simplicius, aut sincerius aut melius. |
