В этом же году воевода киевский, князь Димитрий Пучатич[319], и князь Семен Юрьевич Гольшанский[320], староста луцкий, умерли и дали воеводство киевское господину Юрию Монтовтовичу либо Монтультовичу и Луцк дан был князю Михаилу Ивановичу Острожскому[321], который вскоре умер. А потом дан был Луцк писарю, господину Федору Янушевичу.

В этом же году татары вторглись в Подолье на св. Мартина, много добра набрали и, когда с пленом тянулись, упал снег большой. Собралось на них из этих стран рыцарство с Жемелкой Галицким и с другими, шли за ними путем ими проторенным, и те по брюхо в снегу бродили. Догнали их, и легко победили, так что никто не удрал и плен весь отбили. В то время убит был Жемелка татарином из лука, который уже на земле лежал простреленным. [384v]

Стефан, воевода волошский, послал войско свое во все русские стороны, к Волохии прилегающие, между Днестром и горами Сармацкими либо татарами лежащие, которые Покутьем зовут. Без сопротивления пее овоевал и во власть свою покорил, говоря, что эту страну поляки незаконно у Волохов отняли. Потому король Александр года 1503, приехав из Литвы, созвал сейм общий в Люблине на день Си[zу]мо[nа] Юды[322] для рыцарства Короны Польской, на котором советовались о Покутьи, которое к себе присоединил волошский воевода Стефан, и приняли его в то время по служебному обычаю рацкому либо гусарскому, с копьями и со щитами. Этих же солдат король Александр послал в Волохию на весну будущую вгоду 1504, которые волошскую землю в отместку топтали так долго, пока Стефан, воевода волошский, не уступил покутские замки, которые своими занял. Сам он тогда на ноги подагрой болел, и от этой потом немощи в этом же году умер. Этот Стефан, воевода волошский, был хитрым и везучим, ибо турок полтора ста тысяч однажды победил, не говоря о других частых и значительных укольчиках. Он же Матиаша, короля венгерского воинственного, из земли волошской выгнал, победив при нем великое войско венгров и ранив самого [короля] тремя выстрелами в городе Бани, и после этой победы отнял у него и чакельскую землицу[323]. Он татар многократно побеждал, как и нашего короля Альбрихта, [385] вопреки надежде наших, заключив после с ним спокойно мир. И о нем может каждый историк изза такого– везения большого и малочисленности войска в хроники писать. Об этом волоши и мультаны поют регулярно, в каждой беседе, на сербских скрипицах поигрывая, своим языком: «Стефан, Стефан воевода, Стефан, Стефан воевода, бивал турков, бивал татар, бил венгров, бил поляков». Когда я ехал с Тарновским в Турцию, видел в Букореште, престольном городе, и дворе господаря мультанского, у которого мы были на приеме, картину нарисованную, на которой был роста высокого этот Стефан с короной королевской и жезлом старосветским на стене светлицы господарской комнатной; зовут его тоже волоши «Кара(то есть: дорогой) Богдан Стефан», за [z] все его неописуемые умения считая его святым. Оставил после себя сына Богдана Одноглазого.В эту же осень по наговору великого князя московского Мыдыкирей либо Мендыкерей, царь перекопский послал сына своего султана Ахметкирея с другими сыновьями своими и с большим числом татар в польские и литовские государства, которые завоевали землю волынскую, подляшскую и польскую и сожгли город Владимир, Брест опустошив в Польше, а еще около Белза, Красника, Туробина, Красного Става, Люблина, Ужендова аж до реки Вислы разоряли.

В этом же году 1504 король Александр, в Кракове перезимовав, ехал в Пруссию на весну, где от городов прусских присягу взял и мастер прусский новый, Фридерик, не желая присягу давать, в Германию, родное саксонское княжество уехал, дабы иметь законную отговорку.

В году 1505, не четвертого, каклетописец кладет, созвал король Александр сейм в Бресте литовском, на который приехал из Кракова, одиннадцатого дня января, в четверг, имея на господ литовских гнев без причины. Этот гнев Александра был вызван тем [385v], что князь Михаил Глинский дал некому Андрею Дрожде[324], даннику этого же Михаила Глинского, Лиду, как Кромер пишет, отняв ее от Ильинича[325]. Ильинич уехал с этим к господам советов литовских, сперва к Войцеху Табору, епископу виленского, к воеводе троцкому Яну Забжезинскому и Станиславу Янговичу, которого Меховский и Кромер Зауновцем именуют, к старосте жмудскому, к воеводе полоцкому Станиславу Глебовичу и к Станиславу Петровичу Кишке, наместнику смоленскому. Эти господа взяли грамоты королевские, двоюродный брат Глинского, конюший виленский, высказался за как летописец свидетельствует, которые дал ему, когда его возводили на Великое княжество Литовское, это в грамоте так стоит, что не имеет права никакой должности отнимать, только кто бы поступком своим заслужил бы потерять честь и горло. Потому господа согласно закону не допустили Дрожджу до староства лидского, но вернули Лиду Ильиничу, и король, пребывая в Кракове, услышав об этом, разгневался на господ, а Глинский регулярно на короля наговаривал, дабы за это господам литовским мстил, и особенно Забжезинскому. Как то, будучи на сейме в Бресте, Глинский, имея ласку королевскую, привел при короле то, что у Забжезинского Троки взяты были и даны они были сыну воеводы виленского Николаю Николаевичу Радзивилу, который был подчашим у короля Александра и наместником бельским, а Иленичу, старосту лидского, приказал поймать и в тюрьму посадить, а господам советом приказал к себе на глаза не попадаться. Потомлетописец ведет [386] речь свою, а Меховиус lib. 4. fоl. 364. саp. 81, при жизни которого это творилось, Кромер тоже. lib. 30. PE fоl. 66, SE fоl. 442. Гербортус lib. 19. саp. 5. Бельский fоl. 285, и т.д. доказательно пишут, что король, напуганный этим, господам литовским приказал на сейм перед собой встать, разгневавшись на них по той же причине, каклетописец свидетельствует, что не допустили на лидское староство упомянутого Дрожджу. А князь Михал Глинский, маршал дворный литовский, человек в чужих сторонах, в Италии, в Испании и на дворе Максимилина императора, также [w] войсках его, бывалый, в делах рыцарских опытный и у монархов посторонних хорошо себя показавший, русского ордена будучи, большие державы с замками, и почти половину литовского государства держал, после чего много шляхты, особенно русской, на свою сторону перетянул, из-за чего опасались господа литовские, дабы Великим княжеством Литовским, увидев время, не овладел, и на Русь столицу не перенес, презрев Александра, который потомства не имел. И говорено было во всеуслышание, что он, садясь на Великое княжество, стал на горло предательски Александру и был [w] великой ненависти у господ литовских. Но самого Глинского, который был самым первым в ласке короля Александра, меньше всего такая репутация волновала и, конечно, явную неприязнь с господами литовскими вел. Имея такую причину для этого, что запретили Лиду взять Дрожджу, обвинил их перед королем, якобы они его величеству были неугодны и непослушны. [386v] Также, ему регулярно в ухо шепча, привел его к тому, что король Александр Забжезискому, Станиславу Кишке, Глебовичу, Жарновскому встал на горло и хитрые силки на них готовил, говоря ему, что пока в Литве эти господа как минимум три горла не дадут, до тех пор в этом княжестве распри будут. А это советовал Глинский заговорщически, чтобы таким образом, легко [rj], избавиться смог от противников главных, и смог бы после этого княжество Великое Литовское с Русью у Александра отобрать, к чему и стремился. Но поскольку король Александр не мог то приказать, что ему Глинский советовал, как Кромер пишет, то среди Литвы из-за великого могущества и могущества этих господ и народной скорби всей Литвы, вызвал их на этот сейм в Брест, желая их там покарать, [w] в замок их закрыв. Плохо бы уже у них со здоровьем, должностями и уважением, если бы их Ян Лаский, канцлер коронный, как Меховский пишет, не предостерег. Потому господа литовские, предостереженными будучи, на замок не хотели въехать. Этот же канцлер Лаский с господином из Освенцима, каноником краковским и исповедником королевским, короля Александра от это предприятия отговаривал. И признавался канцлер коронный Лаский, говоря, что хочет в Польшу вернуться, нежели при этой вредной распре быть. Так король более скромным стал в этой азартности против господ литовских, только у Забжезинского троцкое воеводство взял. И сразу же из Бреста король Александр послал к царю заволжскому Шахмату, который, бедняга, перекопским царем побежденным будучи, [387] был в то время в Вильне под стражем храним. А когда приехал царь Шахмат к Бресту, встретил его король Александр перед городом, как Кромер пишет, в пяти милях с украшенными свитами господ коронных и двора своего, и ставил шатры на поле, и говорил сукон много настлать там, где царь должен был с коня сойти, и этим сукном аж в шатер королевский идти. Король его встретил, взял с собой в шатер и посадил, как летописец свидетельствует, по правую сторону, как товарища. И, сидя там, король Александр и царь заволжский посвятили в рыцарство много поляков, литовцев и татар. Затем его король взял в Польшу на сейм радомский, не сендомирский, как летописец бредит.