И когда по этому дело ехал этот венет в Константинополь с подарками, приказал его Магомет тайно убить, и так он взял резонную оплату за свою злость.

Потом Магомет приятелю наследника малого государства дал государство афинское при определенном условии. Когда этот венет уже был князем, оную плохую невесту, которая злостно поддалась любовнику своему венету, приказал в тюрьме удавить. В городе Мегаре в Беотии она лежит. И так эта княжна и венет любовник ее плохую смерть взяли, по каре божьей.

Этот собственный наследник, поняв, что мать его была убита и государство родное, отнятое от него и данное приятелю по приказу Магомета, обвинил его перед Магометом, что его мать убил. И Магомет, видя, что в этой фамилии не мог быть конец убийствам из-за жадности государства, приказал сундзуку турецкому, дабы собрал войско, город афинский с замком и государствами сопредельными занял, что тот легко сделал.

Таким образом тогда этот первый и главный до этого город Греции, науками свободными, поражением Ксеркса и разными военными и текущими умениями славный, во власть турецкую пришел. Этот город затем турками вместе с замком был разорен и сейчас нет ничего кроме [311] остатков этого красивого, большого и красивого строительства, лишь будки или кучи рыбных снастей и стойла для приезжих и пилигримов, которые там из разных стран случайно бывают, приходя морем и землей.

Этот конец славного города Константинополя, Гала– ты или Пернитум, Кальцедона, Афин, Тебов и других, в которых и примеры благородства святого, и наук освобожденных имеете, и которые и источники в себе имели, и дела почетные и мудрые против персов и других народов мудро, исправно, красиво и вельможно творили, так что сами Афины две тысячилет от Солона того, мудреца славного, вплоть до этого магометового овладения в полной мощи государства и управления своего были. И в турецкой мощи пребывают сто тридцатьлет в нынешнемгоду, от Рождества Христова 1575.

Это потому припомнил, что за упадками этих преславных городов с грустью сам присматривал, дабы мы их порабощением и столь больших государств и народов уничтожением были бы взволнованными, и были более скромными и охотными к прекращению злоб наших и невзгод внутренних, из-за которых королевства большие в упадок приходят, и к усмирению гнева господнего, который турки привыкли в ничто обращать, и дабы мы были более чувственными и бдительными. Об этом на это время хватит, ибо к делу начатому, истории домашней дел Казимира, короля польского, и великого князя литовского, перо обращаю. [311v]

В году Христовом 1453, когда Матиас, епископ виленский, умер, созвал король Казимир для поляков и Литвы сейм в Парчеве, на который господа литовские не приехали, боясь и давать причину господам полякам, не знаю из-за какого предательства, похоже, что из-за того, что их летописец выше свидетельствует, Кромер [312] fоl. 340, говорит: ПЛП: «Оговариваясь какими-то там засадами». Однако послов прислали: Яна Ходкевича, наместника в то время витебского, Радзивила Гостыковича, маршала дворного, Миколая Паца из Розанки, старосту лидского, и маршаллов трех с уездов, также послов из воеводств. Приказывали эти послы господам полякам то же, что и на первых и прошлых сеймах, дабы было исправление перемирия, и Подолье и Волынь Великому княжеству Литовскому как собственность его вернули.

Показали им на это господа коронные грамоты Ягелла, Витолта и Свидригайла, и доводами Литву от этой собственности отговаривали, так как они сами говорили: Подолье и Волынь Ягеллом, королем польским, Витолту было заложено в сорок тысяч червоных злотых. Оттуда ясно было видно, что оные земли под законом польским были, а после смерти Витолта вместе с деньгами в державу Ягеллову законным наследием пришли. Предлагали им к этому поляки третейских судей: либо короля, либо папу, либо которого бы другого господина христианского хотели, Литва же турецкого царя либо императора христианского предлагала. Когда это дело полякам показалась непристойной, то с этим и отправили послов. Пробовал тоже сам король и искал в этих делах середину с некоторыми господами коронными, дабы это было на другой сейм отложено, но этого не позволили поляки.

Затем слушали послов князей мазовецких Владислава и Болеслава, которые показывали Тыкочин и Гонендз, Литвой взятые. Когда им король без совета господ коронных сурово с угрозой ответил, что в этом Литва законно поступила, [312v], то был пристыжен Збигневом, кардиналом, что королю ни досадными словами, ни действиями никого обижать негодится. Применив эту поговорку: «intеr аpеs quоquе rеgеm ассulео саrеrе», что и король между пчелами жала не имеет, которым бы должен был кусать своих, особенно князей мазовецких товарищей и приятелей коронных от крови королей польских идущих.

Из Парчева на следующий год король в Петрков сразу же ехал на день св. Иоанна Крестителя назначенный. Там ему архиепископ гнезненский[185] показал эти обещания и записи. Под ними был король вынужден подписаться и обязался полякам вернуть некоторые замки Литвы и под присягой, как выше шла речь на закрытие сейма серадзкого положил (по Длугошу и Кромеру). Затем хотели господа коронные, дабы он всегда придерживался этого обещанию своего.

Король, взяв себе на размышление день, ответил господам «что мне негод ится принимать присягу вопреки первой, которую Литве сделал, раз уж меня на Великое княжество избрали и возвели, но могу дать вам присягу, как король польский, а не великий князь литовский».

Показалась эта присяга господам польским несолидной, подозрительной и самовольной, потому начали настаивать вместе с Софией, королевой матерью королевской, дабы король эти извороты бросил, и поручив кому угодно княжество литовское, Речью Посполитой Польшей сам дабы внимательно руководил.

Литовцев дабы от своего общения и контактов отдалил. Четырех господ передовых, [313] из сената коронного явно назначенных и упомянутых дабы в свой совет допускал и по их приговору и мнениям всем руководил, и то, что помимо их мнения сделано либо решено было бы, никчемным и неважным считалось. Если бы это король так не сделал, то, сказали, что не хотят дольше ждать, и о себе, и о Речи Посполитой другим путем заботиться могут. И сразу же эти слова свои, действием и результатом подтвердили, когда верой и обещанием друг друга обязали никаким образом отчизны своей не отступать. Таким столь упорным желанием и угрозами тронутым будучи, Казимир присягнул, и, как его просили, дал согласие. До девятого дня в то время продолжался этот сейм, который как дело новое и необычное, что так долго продолжался, Длугош вспоминает; раз бы сегодня тому удивлялся, когда видел бы на несколько месяцев наши сеймы затянутые без определенного результата. Затем король Казимир, из этого петрковского сейма в Краков поехав и несколько дней там пожив, в Литву отъехал.