Здесь Кромер с сомнением пишет об утоплении Корыбута: ПЛП «хоть о Корыбуте, (действительно утопленном)[68] есть разные голоса, ибо говорили, что умер от яда, влитого в лекарства князем Зигмунтом».

Цезарь Зигмунт, который Свидригела на эту войну напрасными обещаниями побудил против великого князя Зигмунта, прислал послов[69] своих к Владиславу Ягелловичу в Краков, о Свидригайло прося, но те уже были той войной так хорошо размяты, что когда Свидригайла Зыгмунт выгнал, пошло уже на тот момент Великое княжество Литовское на господарство волошское. [265v]

В году Христовом 1437князь Свидригайло, когда все из-за своей неуживчивости утратил, не во время об этом жалея, в Краков 13 дня августа по-настоящему с повинной пришел, прося короля Владислава и господ коронных, дабы его в ласку приняли, и с Зыгмунтом, братом двоюродным, князем литовским, примирили.

Этим смирением и покорностью своей тронул Свидригел короля и всех господ коронных, так как и Луцко, который еще в то время держал, отдал Короне Польской. Но Зигмунт, послав послов своих литовских, не дал согласие со Свидригелом и слова сказал, грозя с княжеством Литовским [266] от Польши отойти, если бы захотел король Свидригела на княжество русское поставить.

Так тогда бедный Свидригел горько из-за не вовремя учиненной склоки со слезами плачущий и нарекающий был из Польши изгнан, который мытарствовал и там, и там, собственно как этот Йовинянус, император, либо король Навуходоносор. В конце концов, как уже писалось, должен был пасти овец в Волохии семь лет, как Меховиус пишет, будучи ранее великим князем литовским. Луцк, им отданный, король Зигмунту и княжеству Литовскому вернул (знать, что их был он) с тем условием, дабы после смерти Зигмунта вновь был с Волынью к Короне был возвращен.

Довгерд, также будучи в то время новоучиненным воеводой виленским, присягнул именем всей Литвы после смерти Зигмунта, великого князя литовского, замки никому другому не давать, лишь Владиславу и его наследникам, королям польским.

В году 1437 Зыгмунт, император, король чешский и венгерский, ехал из Праги, умер в Знойме и похоронен был в Варадзыне, и на его место вступил Альбрихт, князь ракуский[70] . Чехи же некоторые послали к королю польскому, дабы им за господина поставил брата Казимира, которому было тринадцать лет, особенно табориты, у которых была сила большая. Другие еще [хотели] короля римского Альбрихта, которого пражане с помощью Филиберта, епископа констанцского, в Праге короновали. Потому король Владислав брата своего, Казимира, с воеводой познаньским Остророгом Сендзивоем и с Яном из Тенчина[71] , воеводой сендомирским, послал, дав им людей немалую свиту, и они в Чехии покарали тех, которые Казимира не позволяли. И Альбрихт, призвав на помощь князей [266v] немецких, также избирателей венгров и иных, двигался к Табору с тремя десятью тысячами людей, туда, где польское войско лежало, которых тоже могло быть четырнадцать тысяч, к тому хорошо окопанные были. Там каждый день бои происходили, и табориты зараннее были полякам за великую помощь благодарны, потому их не могли победить. Но оба войска, голодом измученными будучи, двинулись прочь, Альбрехт в Прагу, поляки в Табор. Владислава, короля польского, поставили в известность воеводы через письма о большой мощи Альбрехта. Потому Владислав, собрав войско поляков и Литвы, тянулся в Чехию через Шленск, и, когда были у Опавы, приехал к нему Ян из Тенчина, воевода сендомирский, говоря, что войска [вражеские] уже двинулись прочь. Король Владислав же назад потянулся, творя в Шленске великий ущерб.

Спытко из Мельштына[72], и Дреслав Рытвянский, презрев великие богатства и имущество, в Польше баламутили. Татары заволжские в Подолье с Шахматом, царем, также вторглись, великую добычу и плен взяли и, когда вытягивались, то, собравшись, шляхта русская и подольская вступила с ними в битву, но в плохом и болотном месте большим числом побеждены были. Там вся мощь вся шляхты подольской и Михал Бучацкий, староста каменецкий, полегли.

Там некий Ян Влодек[73], шляхтич благородный герба Сулима, знак памяти достойного терпения показал, когда, будучи множеством ран измученный, между трупами утаился, и, когда с него татарин с него одежду сдирал как с мертвого, ибо никакой не оставляли, так в себе дух питающий задержал, что когда ему с ног ножом одежду лондскую[74] порол и раны частые теребил, [267] и палец, на котором имел знак, урезал, никак не шелохнулся и неописуемым терпением жизнь сохранил. О нем Длугош говорит, что его сам видел с пальцем обрезанным и с ногами по шву одежду пропоротыми. ПЛП «Благородный поступок умелого мужа и частный случай выдержки». Кромер, удивляясь этому, свидетельствует.

В этом же году[75] на сейме петрковским в месяце декабре король Владислав Ягеллович был на королевство польское подтвержден и из опеки выпущен, так как уже имел пятнадцать лет, когда уже обычно у поляков опекунов покидают. На законах и на правах всем сословиям духовным и светским присягнул, на четвертый год после коронации.

Еще Зигмунт, великий князь литовский, с господами советными (панами радными) соглашение, принятое Ягеллом и Витолтом Литвы с Короной Польской возобновил и подписью подтвердил.

В это же время консилиум базилийский, с Гвением[76], папой, не согласился и, тиары его лишив, другого избрал[77]. Однако послов о мире между королем польским и императором Альбрихтом, чешским и венгерским королем, консилиум все же хлопотал, ибо чтобы с наименьшими потерями могли дать спасение грекам и венграм, турками притесненными, и, когда послы с обеих сторон с поляками переговаривали, то из-за надменности немецкой не могли ничего определенного закончить, только на четыре месяца перемирие взяли. Но в то время был мир от посторонних неприятелей.

Король Владислав Ягеллович созвал сейм в Кор– чине либо в Новом Городе, над Нидой вгоду 1439, на который когда много господ польских и русских съехалось и от Зигмунта, князя литовского, послы были. Спытко из Мельштына [267v], собрав тайно войско немалое, с приятелями за деньги и из подданных холопов своих волостей, построив вооруженно у Прасков, в большой веси своей, где мне его окоп господин Чеховский, сегодняшний его фамилии потомок показывал, въехал разбоем тихо в Новый Городок и хозяйство епископа владиславского и Николая Лясоцкого, декана краковского, рано, когда все еще спали, ограбил. Это же монастырю причинил, ища там Яна Конецпольского, канцлера и Яна Олесницкого, маршала, на него имел зуб, но они по предостережению отступили. Так проказничая, из города вытянулся, и против места, где Нида в Вислу впадает, начал с войском лагерем окружаться и окапываться, где и сегодня этого знаки ясно видел. Значит, хороший вал насыпали и сделали, но прежде чем это доделал, сразу же все те, что около короля были, на войско его мощью ударили, безоружно на вооруженных, и, вступив в битву, Спытко в первой встрече, мужественно ведя себя, умер, после чего другие без вождя рассыпались.