Впрочем, их оставалось всё меньше и меньше. Все они просились в Петербург узнать, что стряслось, вызывались пристыдить жену и вынудить её отказаться от своего злокозненного замысла. И всё не возвращались... Ночная экспедиция в Кронштадт ничего не дала — его даже не пустили туда, а прямо потребовали уйти, иначе будут стрелять. Вот только тогда он всерьёз поверил — всё кончилось, Екатерина победила. И хотя у него стояло полторы тысячи голштинцев, и хотя пушки приготовились к бою, а осадные рвы были выкопаны надёжно и давно, он потерял голову.

Он самолично и добровольно написал отречение от престола, узнав, что Екатерина идёт на него с войском в четырнадцать тысяч гвардейских солдат. Он только запоздало сожалел, что не решился сразу же при вступлении на престол расформировать гвардию, обленившуюся, способную только к дворцовым интригам, а не к войне. Его просто хватали за руки свои же придворные. У всех были в гвардии родственники, друзья. Тёплые местечки, где можно было и не служа получать чины и звания. Он заскрипел зубами, вспомнив, как много собирался сделать. И не сделал ничего.

Теперь его везли в Ропшу. Он не бывал там, но слышал, что Ропшинское имение очень красиво, достойно императора, его цветники и парки едва ли не лучше петергофских и ораниенбаумских. Он приободрился, когда услышал, что его поместят в Ропше. Вместе с ним везли его любимого арапа Нарцисса, его собаку и скрипку, его бургундское. Вместе с ним приехала из Ораниенбаума и Елизавета, вместе с ним вышла из кареты. Больше он не видел её...

Ропшинский дворец был выстроен ещё дедом Петром Великим и подарен Ромодановскому, начальнику Тайной канцелярии самодержца. Потомок Ромодановского отдал Ропшу в приданое за своей дочерью Екатериной Ивановной, вышедшей замуж за графа М. Г. Головкина. Тётка Елизавета сослала Головкина в Сибирь, имение конфисковала, а потом подарила его Петру. Пётр в Ропше велел насыпать земляной вал для защиты от осады, перестроить дворец, завести многочисленные службы, но потом забыл об имении и никогда не бывал там.

Пётр пытался взглянуть в окно, но его заслоняла массивная фигура солдата, стоявшего на подножке. На козлах, рядом с кучером, на подножках, на запятках сидели и стояли солдаты.

В карете рядом поместился рослый кудрявый Алексей Орлов, но за всю дорогу не произнёс ни одного слова. Да бывший император и не поддержал бы разговора. Ему было тошно, и угрюмые глаза его не отрывались от созерцания запылённых тупоносых сапог. Перед его мысленным взором маячило лицо узника из Шлиссельбургской крепости, которое он видел три месяца назад.

Лицо, до тонкостей напоминающее его собственное. Значит, они оба обречены.

Он припомнил обстановку камеры, в которой содержался Иоанн, и содрогнулся — этот помост, толстая доска, закрывающая дыру в полу, эта жалкая ширма, это узкое окно, забрызганное чёрной краской.

Неужели и он, бывший император, будет сидеть в такой же камере? Сразу заломило живот, появилась тошнота, у Петра задрожали руки и ноги. Он искоса взглянул на своего тюремщика. Что с ним станет?

Но ведь Иоанна содержали в тюрьме восемнадцать лет, и ему ничего не грозит, разве что отсутствие удобств...

Однако комната, куда его ввели, оказалась достаточно комфортной. Большая спальная комната с роскошной кроватью под балдахином, с туалетными столами и креслами и скрытой китайской шёлковой ширмой ночной вазой. Всё, как в том ораниенбаумском дворце, где он провёл последнюю в свободной жизни ночь. Только теперь он вошёл один, у дверей стоял часовой, а на высоких окнах плотно задёрнутые шторы скрывали массивные кованые решётки.

Роскошная кровать оказалась до того жёсткой, что наутро Пётр пожаловался Алексею Орлову — не смог спать из-за неудобств. В тот же день в его спальне установили привезённую из Ораниенбаума привычную постель...

Все дни, что Пётр провёл в Ропше, почти неотступно стояло перед ним лицо смертельно-бледного узника, того, кого он повидал три месяца назад, — лицо Иоанна. Он слабел и лишался чувств от одной мысли, что его прикажут так же заковать в железа, бить палками и плетью, как он приказал за шалости бить несчастного императора, коронованного в двухмесячном возрасте. Однако его не только не били, но старались предоставить все удобства и выполняли любое его желание. Он просил привезти Нарцисса, своего камердинера. Того тут же доставили. Он просил свою любимую собаку — рыжего мопса с отвисшими щеками, — теперь пёс тёрся о его ноги и скрашивал его одиночество. Он брал свою любимую скрипку и изредка наигрывал пассажи — на большее не хватало сил и желания.

Ему доставляли в изобилии еду и его любимое бургундское. Он бездумно поглощал вино бокал за бокалом, но теперь почему-то не пьянел. А ему так хотелось забыться, чтобы проклятое лицо его двойника не стояло перед его глазами. И сверлил мозг только один вопрос — что с ним будет, что с ним сделает его жена, его Екатерина, которой он сдался на милость, как нашкодивший школьник?

Он краснел, когда вспоминал, что дал уговорить себя добровольно отречься, но замирал от надежды, что его могут отправить в Киль, обратно в свою страстно обожаемую Голштинию. И начинал убеждать сам себя — что такого он сделал, почему эти русские свергли его с престола, за какие такие грехи Екатерина возненавидела его, доброго малого, любящего солдат, армию, любящего хорошо выпить и закусить? Даже теперь он не мог представить себе, что кто-нибудь хочет его смерти...

Но лицо узника, стоящее перед глазами, доконало. На третий день он слёг, у него наступила слабость, головные боли измучили, а желудок отказывался работать. Он потребовал голштинца Лидерса — только тот мог ему помочь, его самый лучший из голштинских лекарей. Тот и прежде пользовал императора и умел найти лучшие средства для успокоения его желудка...

Но Лидерс всё не ехал. Три дня Пётр пролежал в постели, припадки геморроя и слабость желудка то приходили, то уходили. Все волнения последних дней, все его тревоги выразились в приливах и отливах слабости, головных болях и желудочных коликах.

На третий день он встал, всё ещё слабый и болезненный. Его камердинер Нарцисс, огромный атлет с чёрной кожей, умел обращаться со своим императором как с больным ребёнком. Петру стало лучше, и он, как всегда, адресовался к Алексею Орлову, почти безотлучно сидевшему при императоре. Капризным тоном избалованного ребёнка он заявил, что в комнате душно, ему необходим хотя бы глоток свежего воздуха.

Комнату действительно заполнял спёртый воздух — безотлучно находящийся в ней больной наполнил атмосферу спальни своими запахами.

Алексей Орлов тут же согласился с императором. Конечно, он сделает всё возможное, и господин Пётр прогуляется по саду.

Пётр направился к двери. Она открылась, но за нею стояли двое часовых. Пётр не видел, как Орлов мигнул часовым. Зато он увидел, как часовые скрестили перед ним ружья.

   — Не приказано, знать, — со вздохом ответил Алексей Орлов на вопросительный взгляд обернувшегося к нему бывшего императора. — А вот не хотите ли в карты?

И Пётр сел играть. Денег у него не было, однако стоило ему заикнуться, и Алексей Орлов тут же выложил перед ним целую гору червонцев.

Игра шла вяло. Петра она не увлекала, и он снова отправился в постель. Приехал лекарь Лидере, промыл желудок, дал успокоительных капель, и Пётр заснул, чувствуя себя гораздо бодрее.

Но сон не освежал его, не приносил ему сил. Пётр похудел, мысли его скакали и разбегались в голове. Снова начались жестокие желудочные колики, боли в животе выматывали его. Его слабое, хилое сложение не выдерживало напряжения последних дней.

Два дня он снова не вставал с постели. Во сне его не оставлял образ теперь уже товарища по заключению, безымянного узника.

В субботу утром Пётр проснулся посвежевшим. Он кликнул Нарцисса, но тот не отзывался, а на его голос пришёл всё тот же Алексей Орлов.

   — Где Нарцисс? — Первым вопросом было ему.

   — Вероятно, в саду, гуляет, разве его нет здесь? — вопросом на вопрос ответил Орлов. — Сейчас распоряжусь, чтобы его отыскали...