Впрочем, она никогда не отвечала на его вопросы. У неё находились для него дела, которые никак её самой не касались. То пошлёт его на Петербургскую сторону отправлять нищей старухе подаяние, то укажет, где семья разваливается и нужно строгое внушение главе, то скажет, где должно произойти злодейство. Он ездил по её поручениям, удивляясь её вниманию ко множеству судеб, никак её не касающихся. Когда он потом, выполнив её просьбу, бежал сообщить ей, она не только не благодарила за сделанное, просто не помнила ничего.

Степан привык к этому, только поражался силе духа этой женщины, пекущейся о стольких людях и совершенно не думающей о себе. Она спокойно и отрешённо сидела на соломе, изредка вытягивала стёртые в кровь кандалами руки и ноги, и казалось, эти болезненные потёртости нисколько её не беспокоили.

Проезжая мостом к крепости, Степан ещё издалека увидел тёмную толпу у ворот. Его коляску то и дело огибали люди, направлявшиеся к крепости. Холодок заполз в сердце Степана. Конечно же люди эти как-то связаны с Ксенией — не подумал, а скорее смутно почувствовал он.

Его коляска едва пробралась сквозь густую толпу народа у ворот. Степан высунулся в окно и разглядывал людей, собравшихся у крепости.

Толпа огромна, молчалива. То и дело подбегали зеваки, участники странного похода.

У самых ворот перед толпой в изумлении и тревоге двое стражников молча переминались, держа наперевес мушкеты.

Перед ними на колени падали женщины. Вся толпа состояла преимущественно из женщин. Подходившие тоже опускались на колени и молча, терпеливо стояли, ничего не говоря.

Впереди, закутанная в тёмную сермягу, держала на руках ребёнка молодая краснощёкая баба. Как и все остальные, она ничего не говорила стражникам. Не носился в воздухе говор и шум, молчаливая и грозная толпа вся опустилась на колени.

Степан бросил кучера с коляской, не доезжая до ворот. Проехать нельзя, толпа густела с каждой минутой.

Он протолкался вперёд и показал свою бумагу стражникам. Те молча отворили перед ним калитку в огромных кованых железных воротах.

За воротами крепости выстроились в две шеренги солдаты. Перед ними метался низенький грузный офицер.

Степан подошёл к нему и тоже протянул свою бумагу.

   — Что это там? — мимоходом спросил он у офицера.

   — Хотят юродивую видеть, — отрывисто бросил офицер.

   — Я иду к ней, извольте хоть одну женщину с ребёнком пропустить, — вскользь заметил Степан.

Офицер остановился, пристально поглядел на него.

   — Я послал гонца к императору в Ораниенбаум, — заключил он, — до тех пор не могу ничего предпринимать. Одна, ну, одну можно. Всех — нет. Впрочем, всем и в самой крепости не поместиться.

Степан вернулся к воротам и через отворенную калитку поманил пальцем стоящую впереди всех бабу с ребёнком на руках.

Она быстро юркнула в калитку.

Стоявшие за ней бабы заволновались, но скоро успокоились, увидев, что калитка захлопнулась.

Степан шёл с бабой по крепостному двору, знакомой дорогой свернул к казематам. Баба семенила за ним, молча и прерывисто дыша не то от страха, не то от волнения.

Двери казематов открылись, и Степан пропустил вперёд женщину. Она пробежала вдоль железных дверей камер и остановилась перед Ксенией, бухнулась на колени и протянула ей, до самой решётки, младенца.

Ксения, насколько позволяли цепи, приблизилась к решётке и грубо сказала:

— Иди, выздоровеет...

Баба подхватилась с колен и стрелой вылетела из казематного отделения.

Подошёл к решётке и Степан. Ксения отползла в угол, уселась на солому, обхватив руками колени и уткнувшись лицом в ладони.

На Степана она не обратила никакого внимания.

Зато он увидел, что везде, по всей узкой камере, расставлены корзинки, ящики, картонки с едой.

Он долго стоял у решётки, но Ксения не подняла головы, не заговорила с ним. Степан направился прочь.

Толпа всё ещё стояла на коленях. Бабы с ребёнком не было видно. «Чего ждут эти люди? — с горечью подумал Степан. — Чуда? Как же сильна в народе эта страсть, эта тоска по чуду. А Ксения не может делать чудес, она может только предсказывать, увидеть то, что будет...»

Толпа у ворот Петропавловской крепости простояла на коленях два дня и две ночи...

Весь нынешний день молоденькая княгиня Дашкова провела в большом волнении. С самого утра она завтракала у английского посланника Кейта. Светская болтовня закончилась совершенно неожиданно. Кейт вдруг сказал, что в городе носятся слухи, весьма неопределённые: будто бы гвардия собирается взбунтоваться и главная причина — предполагаемая война с Данией.

При этом светский лев и дамский угодник Кейт так выразительно посмотрел на княгиню, что у той застыла рука с чашкой кофе, не донесённая до рта. Дашкова знала, что Кейт хорошо ориентировался в слухах, самым тщательным образом информировал своё правительство обо всём, сколько-нибудь значительном в России. Собственно, это его дело — разузнавать, собирать информацию.

Но Екатерина Романовна не подала и виду, что разговор доставил ей неприятности.

   — Вы меня испугали. Мой муж гвардеец, слава Богу, что он теперь не здесь, а в Москве, поедет в Константинополь с извещением о воцарении Петра. И что слухи? — произнесла она как можно более непринуждённым тоном. — Неужели правда кто-то собирается взбунтоваться?

   — Да, и говорят, гвардия настроена серьёзно, — заулыбался Кейт. — Ещё бы, все её права и привилегии отобраны, её погонят на войну, как обычных солдат, да ещё сзади будут подгонять голштинские капралы.

   — Известно, кто этим занимается, кто плетёт заговор? — Эти слова она произнесла как можно более спокойно и непринуждённо, хотя салфетка так и прыгала в её руке.

Кейт внимательно посмотрел на собеседницу. От него не укрылось её волнение. Но он так же непринуждённо ответил:

   — Не думаю, чтобы они были. Вряд ли из-за привилегий и прав гвардии кто-то поставит себя под удар, особенно из родовитых людей. А без главарей из знати вряд ли такой заговор удастся...

   — Вы правы, — успокоенно ответила княгиня, — вряд ли кто-то захочет подвергать себя бессмысленному риску...

   — Да. — Кейт по-прежнему внимательно смотрел на княгиню, но ему больше не удалось уловить в её взгляде и поведении ни малейшего следа волнения. Очевидно, она опасается только за своего мужа, решил Кейт.

   — Думаю, генералы и офицеры не станут выступать против войны, ведь на ней они смогут отличиться и завоевать высшие чины. А толки приведут лишь к нескольким казням, ссылкам в Сибирь, да некоторых, наиболее болтливых, солдат прогонят сквозь строй и палками выбьют страсть к разговорам. Так что всё это и окончится пустыми разговорами и слухами.

Дома, запёршись в своём кабинете, она думала было сообщить мужу в Москву — она регулярно писала ему в специально установленные почтовые дни, — но ограничилась обычным: она и дочь здоровы, она по-прежнему ездит на своё болото и благоустраивает его, хотя смысла в этом вовсе нет. Тем не менее она подробно сообщила ему, что несколько оброчных крестьян, отпущенных в город, прорыли канавы, вода стекла и теперь можно подумать о планировке посадок и даже строительстве дачного дома. Она поцеловала письмо, заклеила его и бросила в пачку других для отправки.

Ей доложили о прибытии офицеров Преображенского полка. Пассек, Бредихин, Рославлев ещё раз обговорили с ней подробности, сообщили, что все солдаты четырёх полков готовы к перевороту — провозгласить Екатерину императрицей. Княгиня спросила Пассека, уничтожил ли он записку Екатерины.

— Я храню её как зеницу ока, — смешался Пассек.

Княгиня даже покраснела от подобной неосмотрительности и, потребовав записку, тут же сожгла её на огне свечи.

Это событие опять выбило её из колеи и заставило убедиться, что всё ещё шатко, неопределённо, замыслы скорее плод беспочвенной фантазии, а не планы, чётко обозначавшие действия. Единственное, что они точно знали: удар следует нанести тогда, когда Пётр поедет к войскам в Данию. Сделать это он должен через три дня после празднования своего тезоименитства, назначенного в Петергофе у Екатерины.