Петра будто бросило к двери.
— Полно врать-то, — закричал побелевший капитан Власьев, — вот ведь врёт, — засуетился он перед гостями, — да что с него взять, ни разума, ни смысла человеческого... То ещё ложкой в обеде замахивается, то кричит, то чуть рукав от тулупа не оторвал...
— Шалит? — остановился Пётр перед Власьевым.
— Шалит, спасу нет, — продолжал бормотать Власьев, всё ещё стоя с приложенной ко лбу рукой.
— А как будет шалить, — прошипел Пётр, — в цепи его да палкой, чтоб не шалил да что ни попадя не плёл...
Всё это он уже прокричал по-немецки, и его не поняли ни Власьев, ни Чекин. Но Унгерн нашёлся и тут же перевёл всё по-русски:
— Будет шалить — в цепи, да есть не давать, да палкой...
— Слушаюсь, — вытянулся Власьев.
Но гости уже гурьбой выдирались вслед за Петром из маленькой узкой двери.
Всю обратную дорогу Пётр кипел, исходил злостью. Всю дорогу сочинял казни египетские на голову бледного узника, доказывая самому себе, что таких людей не должно быть на свете, что их надо давить и уничтожать, как давят насекомых, как давят комья грязи под ногами. Никто из сопровождавших его не смел сказать слова.
Александр Иванович Шувалов, начальник Тайной канцелярии, принял на себя удар государева гнева, но тут же и успокоил его:
— Тайная канцелярия, ваше величество, не дремлет. Запишем в инструкцию такие слова: «Ежели арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойно, то сажать на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкою и плетью»...
— Так, так, — обрадовался Пётр, — именно так, палкою и плетью.
— Запишем ещё далее, — как по писаному продолжал Александр Иванович, угадывая невысказанное Петром, — «Буде сверх нашего чаяния кто б отважился арестанта у вас отнять, в таком случае противиться, сколько можно, и арестанта в руки живого не отдавать...»
— Работает Тайная канцелярия, — сиял Пётр, — именно так, живого в руки не отдавать.
Через несколько часов указ Тайной канцелярии был готов, написан и скреплён печатью, и Пётр самолично подписал его. Теперь он успокоился, и бледное лицо узника больше не тревожило его ума до самых трудных часов его недолгой жизни.
Через полчаса после того, как кавалькада с императором рассеялась возле дворца, в приёмные покои Екатерины проскользнул Николай Андреевич Корф. Он попросил доложить о себе Шаргородскую, и, хотя Екатерина запретила тревожить её после обеда, поскольку чувствовала себя очень плохо — приближались роды. — Шаргородская скользнула за бархатную портьеру, занавешивавшую вход в кабинет императрицы, и тихонько сказала Екатерине, отдыхавшей на мягком канапе:
— Николай Андреевич Корф... Примете?
— Конечно, пусть войдёт. Да и вообще могла бы его пускать без доклада.
Шаргородская вышла в приёмную и жестом руки дала понять, что Екатерина ждёт его.
Екатерина встала, оправила на себе неуклюжие и бесформенные траурные одежды и пересела к кабинетному столику. Вяла перо, окунула его в свеженалитые чернила и приготовилась встречать своего шпиона и единомышленника.
Николай Андреевич вкатился в комнату как шар, неслышно ступая по мягким коврам.
— Матушка-государыня, — низко поклонился он.
— Николай Андреевич, что за политесы, — широко улыбнулась Екатерина. — Садитесь да рассказывайте новости, небось у вас их целый ворох. А то все меня позабыли, никто не приходит, никому нет дела до бедной женщины...
Она снова улыбнулась, бросила перо, вышла из-за стола и прошла к Корфу. Усадив его на мягкую широкую софу, она опять заулыбалась.
— А вы всё молодеете, Николай Андреевич, все наши придворные дамы по вам с ума сходят. — Все свои комплименты Екатерина старалась высказывать как можно естественнее и ласковее.
Корфа приятно позабавил комплимент царицы, но он прекрасно понимал ему цену, потому не откладывая начал рассказывать о поездке Петра в Шлиссельбургскую крепость.
Екатерина внимательно слушала, не сгоняя с лица ласковой и внимательной улыбки.
— Совсем недалеко от крепости наткнулись мы на юродивую...
Екатерина насторожилась.
— Облегчался его величество, а она тут как тут, вышла из-за кустов да и говорит: «Удавленник!»
— Совсем недавно встретилась и мне она, — перебила его Екатерина. — И знаете, подарила мне медный грошик. «Царя на коне», — сказала. Я теперь его на цепочке ношу. Как трудно, верчу в пальцах, и как будто легче становится.
Корф взглянул на Екатерину внимательнее.
— Не верите, Николай Андреевич, а он вот он. — Екатерина вытащила из-за пазухи медный грош на золотой цепочке и оттянула его, насколько могла, чтобы Корф мог его увидеть.
— А тут встреча несколько странная вышла. Император рассвирепел, да и приказал заковать её в железа, в каземат посадить.
Екатерина отправила грошик на место, запахнув на груди складки широчайшего чёрного платья.
— Зачем же, — с грустью проговорила она. — Эта юродивая зла никому не приносит. Уж если и сажать её, так надо в больницу. Да у нас и нет таких больниц, — вдруг спохватилась Екатерина, — а надо бы устроить дольгаузы, содержать в них умалишённых. Их ведь много, а кто о них заботится...
Корф внимательно смотрел на Екатерину.
— Вы правы, матушка-государыня, вряд ли государь на это пойдёт. Уж очень ему не понравилось это словцо — удавленник. Он, правда, вначале и не понял, только испугался. За этот испуг и посадил её в железа, в кандалы.
— Николай Андреевич, надо бы её выпустить, — с той же ласковой улыбкой наклонилась к нему Екатерина, — кому мешает это несчастное существо?
— Не смогу, государыня, — покачал головой Корф, — приказ есть приказ, вот если вы похлопочете, может, император и сжалится над бедной странницей...
— Я поговорю с ним, — улыбнулась Екатерина.
Но она уже знала, что не пойдёт просить аудиенции у Петра. Она старалась в этот последний месяц возможно реже бывать на половине Петра, старалась отсиживаться в своей комнате.
Только бы благополучно прошли роды... Только бы Пётр не заподозрил, что она беременна. Иначе всё — сразу же сошлёт в монастырь, и никто ей не поможет.
С большим вниманием и интересом выслушала она и рассказ об Иване, безымянном узнике. Узнала новое — оказывается, Иоанн хорошо знал, кто он такой, наверное, накопил на сердце ненависти и обиды, и если найдёт хоть малейшую возможность...
— Каков он из себя?
— Младенцем я его хорошо знал, возил не раз, — задумчиво отозвался Корф, — теперь совсем взрослый. Довольно красивый, белокурый, волосы вьются, крошечная бородка, редкая только, пушком как бы лицо покрылось — пушок рыжеватый. — Корф так подробно рассказал об Иоанне, что Екатерина представляла его живо.
— Только очень бледен, мраморное лицо, — продолжал рассказывать Корф, — руки нежные, маленькие, в ту породу, царя Ивана. И говорит не весьма внятно, с трудом можно его понимать. Ну а уж насчёт политесов — грубый мужик, зверь, ни в чём понятия не имеет, хотя врождённое благородство чувствуется...
— Несчастная вся эта семья, — тихо, словно бы про себя, сказала Екатерина. — Говорят, у царицы Прасковьи Фёдоровны, жены царя Ивана, — она из дома Салтыковых — характер был неприятный и тяжёлый. Дочерей очень плохо воспитала — они беспрестанно ссорились между собою и с матерью. И к концу жизни пришла матери фантазия в голову проклясть всех их троих. Младшая, Прасковья, умерла незамужнею. Царица была при последнем издыхании, когда Великий Пётр бросился перед нею на колена и заклинал её простить дочерей. Но Прасковья Фёдоровна смягчилась только по отношению к одной герцогине Курляндской Анне Иоанновне, а старшую и младшую снова прокляла, да ещё на веки вечные со всем их потомством. Потомство старшей — выдали её за герцога Брауншвейгского — и есть то несчастное поколение Анны Брауншвейгской, сын которой был венчан в два месяца и сидит теперь в крепости. Четверо же других детей этого брака, Екатерина, Алексей, Пётр и Елизавета, до сих пор живы и с отцом своим — принцем Антоном Ульрихом Брауншвейгским — в Холмогорах, куда их заслала тётка моя, Елизавета. Принц Алексей хром, Пётр — горбат, Екатерина страдает приступами меланхолии, а у Елизаветы время от времени бывают припадки сумасшествия. Проклятие царицы оказало своё влияние на весь этот несчастный род. Я это знаю, потому что тётка моя, государыня Елизавета, знала от отца, Петра Великого, графиня Воронцова знала это от Екатерины I, и Елизаветы, и от мужа своего, графа Воронцова. Знают об этом и Бутурлины и Чернышевы — они были современниками этому событию. Так что несчастное это поколение страдает за грехи матерей и отцов...
