— Конечно, другого ответа я и не ожидал, но у меня в голове назойливо вертится мысль: ты забыл, кто я? — Я оставляю фразу такой и жду его реакции, которая появляется быстро.
Сальваторе прищуривает глаза. Я знаю, он чувствует себя уверенно в своём
положении, и как настоящий придурок, наверняка всё просчитал и понял, что я приехал всего с горсткой людей. Он, несомненно, наслаждается моментом, полагая, что расправиться со мной, когда ему это будет удобно. Вот идиот.
«Сосредоточься».
— Я не забыл, кто ты, — отвечает он, засовывая руки в карманы.
— И кто? — подталкиваю его я.
— Ты один из Четвёрки, — отвечает сквозь стиснутые зубы, а я качаю головой, наклоняюсь и похлопываю Сальваторе по щеке, что приводит его в ярость.
— Ты ошибаешься в своих оценках, Сальваторе, и мой отец всегда тебе на это указывал. Я не просто один из Четвёрки, я сын Дона Розарио Греко, и если он проявил к тебе снисхождение, вышвырнув сюда, подальше от всех, я не буду таким, как отец. Я не великодушный человек, я мудак, которому плевать, кто ты и откуда, — говорю ему прямо в лицо. — Так что теперь поведай мне всё, прежде чем я прикажу твоим людям сложить оружие.
Его лицо краснеет, челюсть сжимается.
— Это не твои люди, они мои! — рявкает он.
— Верно, жаль, они все под прицелом, мой дорогой Сальваторе, от первого до последнего, и, если быть точным, ты тоже, — шиплю я.
— Брехня! — кричит он, и на его шее заметно пульсирует яремная вена. — Ты просто лгун! — добавляет он.
Я даже не вздрагиваю. В ответ удобно устраиваюсь на диване, пока Розалия вместе с Людовикой приносит кофе на подносе. Беру чашку, лениво помешивая ложкой, в то время как Тури чуть не взрывается от ярости.
— Ну же, Роза, садись рядом со мной. Этот кофе восхитителен, какой сорт?
— Ох, Дон, этот из Бразилии, но я смешиваю его с сортом из Перу. Рада, что вам нравится! — Краем глаза вижу приближающуюся Людовику, но прежде чем успеваю поставить чашку на блюдце, Сальваторе хватает её за запястье, тянет к себе, вытаскивает большой нож, засунутый под штанину, и приставляет оружие к горлу дочери, используя её как щит. Людовика кричит, и я вскакиваю на ноги.
— Сальваторе, что ты делаешь?! — кричит Розалия, прикрывая рот руками.
— Заткнись! — приказывает он. — Греко, ты больше не ведёшь себя как грёбаный крутой парень? Что сделаешь теперь, а? Ответь мне!
— Отпусти меня!
Я застываю на месте и смотрю на него. Моё дыхание замирает в лёгких, но отец хорошо научил меня основам этой проклятой работы, если её вообще можно так назвать, и, как бы мне ни хотелось наброситься ему на шею и вырвать это проклятое выражение с его лица, я сохраняю спокойствие. За фальшивой улыбкой прячу мучения от вида Людовики в опасности. Я наклоняю голову набок, снисходительно глядя на Сальваторе.
— И ты думаешь, этот жест что-то изменит? Думаешь, мне есть до неё дело? — Я качаю головой, снова сажусь и смотрю в окно на сад. — Отпусти её, Сальваторе, нам нужно многое обсудить.
Я закуриваю ещё одну сигарету и лениво вдыхаю дым.
— Пошёл на х*й! — кричит он, Людовика плачет, а я изо всех сил пытаюсь притвориться, что мне всё равно.
«Сохраняй спокойствие. Спокойно. Думай».
Его руки на ней… Её слёзы…
— Сальваторе, пожалуйста! Послушай Дона!
«Сосредоточься».
— Заткнись, Розалия!
— Да, Сальваторе, послушай Дона, — монотонно повторяю я, мобилизуя всё своё самообладание, но Тури отступает, увлекая за собой дочь, и я теряю часть притворного терпения, которое демонстрировал до сих пор.
Я устал от Тури. Мне надоело находиться здесь. Я снова встаю и поворачиваюсь к нему. Кровь кипит в жилах, руки чешутся.
— Я знаю всё, Тури. Этот фарс никуда тебя не приведёт, разве что на метр под землю. Отпусти её, или я устрою так, что тебя убьют, как собаку, которой ты и являешься! — почти кричу я.
— Ты всё равно меня убьёшь!
— Сальваторе, прошу тебя! Отпусти её! — рыдает Розалия.
— Ты делаешь мне больно!
— У тебя есть два варианта: если будешь сотрудничать, я не вышибу тебе мозги, иначе мне хватит одного-единственного приказа, и от тебя не останется ничего, кроме кровавой каши в мусоре. Выбор за тобой.
«Спокойно. Дыши».
— Я тебе не доверяю! — уже орёт он.
— Ну, увидимся в другой жизни, Тури.
Я подхожу к окну, мой взгляд встречает взгляд его охранника. Я поднимаю руку, зная, что на мушке никто никого не держит. Мои люди разбросаны по территории, готовые вмешаться, но моя цель не Тури. Мне нужна крупная рыба, а не форель в пруду.
— Бл*дь! — раздаётся позади.
Краем глаза вижу, как ко мне бежит Людовика. Сальваторе стоит посреди комнаты, от адреналина его глаза широко раскрыты, нож сжат в кулаке, рука заметно дрожит, но не от того, что он, возможно, совершил, нет. Рука у Риццо дрожит от ярости и свирепости.
Я хватаю Людовику за запястье, перемещаю её в пространство между двумя окнами, и уверенными шагами приближаюсь к своей цели. У меня нет времени спрашивать Ви, в порядке ли она, у меня нет времени проверять, порезал ли её кожу этот проклятый нож. Моё внимание полностью сосредоточено на Сальваторе Риццо.
Сглатываю желчь.
— Lassalu iri. Amuninni. Fangu sunnu chisti cá (Оставь. Поехали. Это местная грязь) — говорю я. — Ты сам так сказал, верно? В день твоего отъезда из Эриче, ты обозвал мою семью грязью. Ту самую семью, которая сделала тебя боссом, ту самую семью, которая дала тебе, бл*дь, крышу над головой! А теперь ты используешь свою дочь, чтобы защититься от меня. Что ты за мужик, Тури? Отец, который не отец, человек чести, который предаёт и использует членские взносы в своих целях!
— Твой отец отнял у меня всё! Как ты мог подумать, что я не буду мстить, а?!
Я улыбаюсь; мои предположения оказались более чем верны.
— Ты чуть не убил свою дочь, — шиплю я, и в этот момент слышу громкий плач Розалии. Она опускается на диван, положив руку на грудь, а Людовика оседает на пол. — Тебе было на неё наплевать, да? Тебе было наплевать на всех!
— Тури… Что ты наделал?
— Я же сказал тебе заткнуться, Роза!
— Прекрати так разговаривать со своей женой, или я заставлю тебя проглотить язык! — гремлю я. — А теперь брось этот грёбаный нож, — приказываю ему.
Сальваторе тяжело дышит, вероятно, обдумывая, что делать, и как раз когда я думаю, что он решил сотрудничать, замечаю, как он поднимает руку и бросается на меня.
— Я тебя убью! — кричит в ярости, но гнев ослепляет его.
Гнев искажает всё, даже его собственные способности. Я без особых усилий уворачиваюсь от удара, проскальзываю Тури за спину и собираюсь схватить пистолет, но вижу, как он пытается повторить нападение. Тури целится мне в грудь, но и на этот раз я уворачиваюсь, отхожу в сторону и хватаю его за руку, выворачивая её за спину. Он кричит от боли, когда я вырываю нож из его руки.
— Ты медлительный и старый. Что, чёрт возьми, ты собирался сделать? — шиплю ему на ухо.
Никто из его людей не вмешивается, никто не двигается со своих позиций. Я вижу, как те, кто в саду, смотрят на нас, направив оружие в землю, а те, кто у входа, неподвижно стоят у двери гостиной. Все знают, кто я, никто не смеет поднять на меня хотя бы палец.
— Похоже, у твоих людей больше здравого смысла, чем у тебя, мой дорогой Тури, — говорю я, поднимая его и сильнее сжимая ему руку. — Шагай, немного поболтаем.
Весь в поту, Сальваторе ругается на сицилийском диалекте и сопротивляется, поэтому я силой толкаю его до кабинета, где отпускаю, придав ускорения в спину. Он падает на стол, сбрасывая на пол предметы. В этот момент входит Сальво и обыскивает Сальваторе. Следом в кабинет заходит Людовика — глаза полны слёз, волосы растрёпаны, — и садится на кресло сбоку. Я подхожу к ней, нежно провожу двумя пальцами по её шее, продолжая прожигать взглядом Тури, которого тем временем Сальво силой усадил на стул. Пистолет направлен в висок, запястья связаны, моё сердце замедляет ритм.