— Ты боялась рыб, помнишь? — спрашиваю я.
— Это твоя вина, и те истории, которые ты мне рассказывал.
Я улыбаюсь.
— Они были полезны. Ты всё время искала меня в воде.
— Ты мудак с самого детства, — перебивает она.
— И всё же тебе нравилось.
— Что? Когда ты тайком трогал мои ноги и тут же кричал: «Акула! Акула!»? Это было ужасное лето.
— Ты удирала как сумасшедшая, — смеюсь я.
Она смотрит на меня снисходительно.
— До сих пор не понимаю, что в этом смешного.
— Ну, твоё лицо! Ты становилась белой как полотно.
— Как мило, что ты вспомнил об этом…
Я отпускаю её, и мы плывём рядом.
— Но теперь я больше в это не верю, — уточняет она.
— В акул?
— Нет, тебя.
Она смотрит на меня несколько секунд, а затем спокойно плывёт к рифу. Я молча следую за ней, брошенный ею меч воткнулся мне прямо в грудь. Больно и обжигает.
Я добираюсь до выступающих из воды скал, подтягиваюсь и вскоре оказываюсь на туфовом плато. Людовика сидит на валуне, греясь на солнце, затем, прикрыв глаза от света, смотрит вверх.
— Сколько их там? Семь тысяч? — спрашивает, фыркая.
Я поднимаю взгляд на вершину скалы и вижу двух мужчин, осматривающих окрестности.
— Всего десять, ничего особенного.
— Ненавижу это, — говорит она, вставая и направляясь к карьеру.
— А ты думала, что я приеду сюда без своих?
Она останавливается и стреляет ярко-зелёным взглядом.
— Тебе бы это дорого стоило?
— Да, если на кону твоя жизнь.
— Теперь ты обо мне беспокоишься? Ещё вчера ты хотел отправить меня в Нью-Йорк. — Она входит в карьер, и я следую за ней.
— Я человек слова, Людовика.
— Знаешь, что сделаю с твоим словом? — Эта фраза эхом разносится в пространстве, где мы останавливаемся, словно ещё больше подчёркивая наше несогласие.
— Но тебя должно это волновать, — бормочу я.
Людовика скрещивает руки на груди, поворачивается ко мне спиной и смотрит на совершенно конкретное место на стене, то самое, на которое сейчас смотрю и я. Мой желудок сжимается до размеров арахиса, а в груди что-то, наконец, трескается.
— Они всё ещё там, — шепчет она, подходя к разрушающейся стене.
Ви поднимает руку и двумя пальцами проводит по контуру наших инициалов, которые я вырезал кончиком ключа много лет назад.
Я останавливаюсь позади неё, воспоминания о том дне свежи в моей памяти. Это был последний раз, когда мы были вместе. Последний раз, когда мы любили друг друга. Возможно, именно поэтому я привёз её сюда. А может, и нет.
Людовика поворачивается, смотрит на меня долгим взглядом, затем неуверенным шагом приближается, останавливаясь меньше чем в полуметре от меня. И мне хочется сказать ей тысячу вещей, но я молчу, потому что говорить сейчас бессмысленно. Я поднимаю руку, двумя пальцами касаюсь её плеча, и, не спрашивая меня, она сокращает расстояние между нами, пока не прижимается лбом к моей груди. Мы стоим так неопределённое время, не соприкасаясь, близкие, как, возможно, никогда прежде. Я вдыхаю аромат её волос и кожи, которые напоминают мне о том, кем мы были, и, прежде чем успеваю себя отговорить, беру её за подбородок, поднимаю лицо, чтобы раствориться в её полных слёз глазах.
— Куда мы делись, а? — шепчет она.
Смахиваю ей слезу большим пальцем, рисуя линию до её губ.
— Вот, мы здесь, Ви.
— Мы лишь тень того, кем мы были.
Я чувствую, как её тело прижимается к моему, её грудь упирается мне в торс.
— Мы то, чего хотела жизнь.
Я обнимаю Ви за бёдра, прижимая ближе.
— Нет, мы остатки того, кем мы хотели быть.
Я опускаю голову, её губы — древний зов, который пленяет меня.
— Мы не остатки, мы результат нашего выбора.
Её руки на моей груди, мои — на её спине.
— Мудрая версия тебя почти невыносима.
Я дарю ей полуулыбку.
— Почти.
Людовика улыбается, её губы всего в миллиметре от моих. Её дыхание на моём лице, моя рука в её волосах.
— Но это всё равно что-то, — шепчет она, и я больше не могу сдерживаться. Я целую её нежно, словно боюсь, что она вот-вот сбежит, но когда чувствую, как её руки сжимают мои плечи, а ладони страстно прикасаются ко мне, я не могу устоять. Я вдыхаю её дыхание, её желание, делая каждую её мысль своей. Расправляю ладони на её спине, скользя вниз к ягодицам, и слышу её вздох. Я кусаю её шею, затем плечо, и воспоминание смешивается с настоящим. Последний раз, когда целовал Ви, был здесь. Последний раз, когда мы занимались любовью, был здесь.
Чувствую, как ногти Людовики впиваются в мою кожу, и, снова целуя, поднимаю её на себя. Она обхватывает ногами мои бёдра в идеальном соединении, потому что мы с ней именно такие: чертовски идеальные друг для друга. Зеркальные отражения одного и того же чувства. Выпуклая и вогнутая части одного и того же угла. Проклятые судьбой, древнейшей, как земля, по которой мы ходим, истощённые нашим собственным желанием ненавидеть друг друга.
Я поворачиваюсь с ней на себе и опускаюсь на колени. Она вдыхает воздух у уголка моего рта, прижимается щекой к моей.
— Почему именно здесь? — шепчет она.
Обхватываю ладонями лицо Ви и вижу: томные глаза любви, приоткрытые губы, покрасневшие щёки. И во всём хаосе моей жизни, могу думать только о том, что не хочу её терять.
— Потому что здесь мы с тобой можем быть тем, кем хотим.
Людовика моргает пару раз, возможно, размышляя над моими словами, и тут по её щеке медленно скатывается слеза.
— Хотела бы я, чтобы всё было так… — тихо шепчет она.
Я больше ничего не говорю. Снова её целую, потому что мне недостаточно просто ощущать близость. Хочу проникнуть в её душу, в мысли, в тело, в её дух, заставить почувствовать то, что она сделала со мной. Моя. Я хочу, чтобы она была моей, и баста. Сейчас.
Упираясь рукой о землю, притягиваю Ви под себя. Её волосы в пыли, глаза сияют; моё терпение кануло неизвестно куда. Я не останавливаюсь. Силой стягиваю с неё купальник, она не произносит ни слова, а потом, когда оказывается подо мной голой, жертвой моего наглого взгляда, я касаюсь её двумя пальцами между бёдер. Затаив дыхание, Ви смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
— Я не должна позволять тебе это делать, — шепчет она, впиваясь ногтями в мою руку.
Слизываю солёные капли с её шеи, спускаясь к груди. Людовика выгибается подо мной, стонет, и я чувствую себя, грёбаным королём. Меня опьяняет, как от наркотика. Захватывает в ловушку. Оглушает меня. Еб*ть.
— Попробуй остановить меня, — мрачно отвечаю я. Просовываю руку ей под спину, приподнимаюсь и увлекаю за собой. С её распущенных волос капает вода, летят песчинки, её руки царапают мой затылок.
«Какая же ты, бл*дь, красивая, Ви!»
Я грубо обхватываю её лицо, снова целую, и впервые за долгое время у меня перехватывает дыхание. Вот что она делает со мной, — возбуждает, опьяняет до такой степени, что я теряю связь с собой. Ни одна женщина не вызывала у меня таких чувств. Ни одна женщина не дарила мне и половины тех эмоций, которые дарит Людовика.
«Идиот. Она проглотит тебя, прежде чем ты успеешь оглянуться».
Одной рукой сжимаю ей грудь, Людовика запрокидывает голову, вздыхает, прижимаясь бёдрами к моим, и если до этого момента я мог отстраниться, то теперь не могу. Я на пределе, на пределе.
Не дыша, хватаю её за шею и притягиваю в миллиметре к своим губам.
— Ты опасна, — рычу в её прекрасное лицо. Она опускает руку, скользит в мои шорты. Затем медленно облизывает мою нижнюю губу и тут же прикусывает её.
— Нет, хуже. Я вырву твоё сердце из груди, — говорит мне в губы.
Я улыбаюсь.
— Сначала ты должна узнать, есть ли оно у меня ещё.
— У тебя есть, конечно же, есть, — отвечает она.
Ви кладёт руки мне на плечи и, не говоря ни слова, приветствует мою эрекцию внутри себя. Медленно. Яростно и отточенно, как львица. У меня захватывает дух.
— Твою мать, — выпаливаю я, прежде чем сжать пальцы на нежной коже её бедра.