Меня, как и в прошлый раз, отвели в тот же домик на краю двора, но теперь у входа, помимо слуги, меня ждал ещё один человек: немолодой, в добротном халате и высоком колпаке учёного, с сухим внимательным лицом и аккуратно подстриженной бородой. Он оглядел меня с ног до головы и, ничего не сказав, отвернулся, показывая, что я его пока не интересую.
Я сделал вид, что не заметил его изучающего взгляда, поставил корзинку у порога, достал бахилы и натянул их поверх сандалий, потом попросил воды, посчитав, что мыть своей будет недостаточным для демонстрации своей чистоплотности, а этот неизвестный мужик был тут явно неспроста. Старик кивнул, слуга принёс кувшин и таз, и я, засучив рукава, вымыл руки на глазах у всех, не сильно при этом торопясь. Учёный наблюдал за этим искоса, с полностью каменным лицом.
Внутри всё было тоже, как и в прошлый раз: деревянная решётка с бумажными окошками делила комнату надвое и столик для меня, который стоял тоже на прежнем месте. Только теперь перед самой ширмой, вполоборота и ко мне, и к решётке, поставили низкое кресло, и незнакомый мужчина сел в него, положив руки на колени.
— Говорят, ты не говоришь на нашем языке, — произнёс он вдруг на чистом арабском, глядя на меня.
— На османском, практически не говорю, господин, — осторожно ответил я, — но арабский язык, мой родной.
— Хорошо, — кивнул он, — я говорю по-арабски, читаю на нём книги, которые ты, полагаю, в глаза не видел, так что переводчик нам не понадобится.
Он снисходительно, словно на вошь на своей одежде, посмотрел на меня.
— Я лекарь Чандарлы Ибрагим-бея, и недавно ты был здесь и отказался дать госпоже приготовленное тобой лекарство. Ты понимаешь, что мальчишке-разносчику с вакфа за такое своеволие в приличном доме могут отрезать не только руки?
— Понимаю, господин, — я склонил голову, — потому и не дал.
Тот чуть прищурился.
— Объяснись, — кратко сказал он.
Я сел ровнее и заговорил спокойно, поскольку был уверен в том, что говорю.
— Напиток, который я готовлю, горячит кровь, господин. Он гонит её быстрее, разгоняет сердце, бросает жар в голову и в лицо. Тому, у кого кровь спокойная и холодная, лекарство на пользу, оно бодрит человека, прогоняет вялость и тяжесть после сна. Но, прежде чем дать лекарство, я стал спрашивать о состоянии госпожи и услышал, что сердце у неё часто бьётся даже от малой ходьбы, лицо краснеет от горячего, а в висках ломит перед дождём. Всё это, как мне объясняли доктора, которые меня готовили, приметы горячей и беспокойной крови. Дать такому человеку то, что гонит кровь ещё быстрее, всё равно что подбросить сухих дров в огонь. Поэтому я не стал рисковать, что госпоже станет дурно и решил, что лучше уйти с её недовольством, чем накликать беду на себя и вакф.
Лекарь молчал, глядя на меня уже иначе, и за ширмой стало совсем тихо, не было слышно даже шелеста тканей.
— Хм, — произнёс он наконец, — для разносчика, говоришь ты на удивление здраво, тебя хорошо обучили знатоки лекарского искусства. Кровь у госпожи и вправду горячая и полнокровная, я лечу её от этого не первый месяц, пускаю кровь, держу на охлаждающей пище.
Он помолчал и добавил строже.
— Что ты там за народные средства предлагал госпоже? Кто тебя об этом просил?
— Я не лекарь, господин, и так сразу сказал, — я не дал поймать себя в расставленную им ловушку, — в случае горячей крови, лучше есть поменьше соли, жирного, жареного, и также не переедать на ночь. Но опять же, я сказал, что об этом нужно поговорить с врачом, который знает пациента лучше.
Он коротко, сухо рассмеялся, впервые за весь разговор.
— Соль, жир, — повторил он с явной насмешкой, — бабьи присказки, которые сойдут за мудрость там, где небывало настоящего врача. Ты хоть знаешь, отчего в человеке заводится горячая кровь? Про четыре влаги слышал? Про то, как печень варит из пищи кровь, как её умеряет чёрная желчь?
Он покачал головой и махнул рукой, не требуя и не дожидаясь от меня ответа.
— Нет, конечно, откуда, — он покачал головой, — однако умеренность хороша во всём, так что кто бы это тебе ни присоветовал, лекарь или базарная торговка, бранить я тебя за такие слова не стану. Ты заботился о человеке и это в данном случае главное, пусть и не совсем уважительно это выглядело.
— Благодарю, господин, — я снова низко склонил голову.
Лекарь побарабанил пальцами по колену, потом обернулся к ширме.
— Госпожа, — сказал он уже на османском, — мальчишка рассудил прошлый раз не как врач, а как осторожный человек и осторожность его оказалась уместной. Напиток этот горячий и сухой по своей природе, полнокровному телу в полную меру он вреден, тут он прав. Одно и то же средство может помочь одному человеку и повредить другому, всё зависит от меры и природы тела. Пусть приготовит своё лекарство снова, но я сам укажу меру, в какой её вам можно подать, вреда для вас не будет.
— Значит, всё-таки можно? — оживился за решёткой молодой голос.
— В меру, госпожа! — строго повторил лекарь, — на самом донышке, не больше глотка, и не натощак.
Он перевёл на меня взгляд и кивнул, разрешая готовить. Я поднялся, достал свои предметы, ещё раз ополоснул руки и принялся за привычное дело, разжигая уголь и обжаривая зёрна, а лекарь всё это время следил за каждым моим движением.
Когда напиток был готов и разлит, я налил в одноразовый стаканчик ровно на фалангу мизинца, как он сказал, и безбородый слуга, взяв его у меня, принёс стаканчик лекарю. Мужчина взял его, поднёс к лицу, долго нюхал, повёл бровью, коснулся края губами, смочил их напитком, подержал кофе во рту мгновение и только потом проглотил и вернул стакан слуге, а тот мне.
— Горячо и горько, — вынес вердикт лекарь, — как всякое сильное средство. Налей также, госпоже, на самом донышке.
Я налил и новый стаканчик ушёл за решётку, и там некоторое время молчали.
— Терпко, — произнесла наконец Хунди-хатун, — и горько, ты прав, но что-то в этом есть, голова будто светлеет.
— На донышке, госпожа, и не каждый день, — напомнил ей лекарь.
Тут подала голос вторая женщина, та, что была старше.
— Дайте и мне попробовать.
Ей я налил тоже, на всякий случай немного, и услышал после того, как безбородый унёс стакан за ширмы, как она осторожно отхлебнула, помолчала, потом хмыкнула.
— Крепкое питьё, — сказала она с чем-то похожим в голосе, на удовольствие, — у меня-то кровь негорячая, мне, лекарь, можно больше?
— Вам можно, — отозвался тот, — вам оно даже на пользу, разгонит сонную вялость.
Я налил ещё стаканчик, который был выпит более старшей женщиной с удовольствием.
— Сколько мы тебе должны? — услышал я молодой голос и мне перевели её вопрос.
— Нисколько госпожа, как я и сказал вам прошлый раз, наш вакф не торгует, — улыбнулся я, на всякий случай низко поклонившись, после чего мне разрешили уйти, но удивлением стало то, что мне выделили повозку, которая довезла меня хотя бы до переправы, хоть какая-то радость за сегодня.
* * *
И наутро, он проснулся знаменитым, так и хотелось бы сказать мне, но нет, ничего утром не произошло, ни до моего отъезда на рыбалку, ни после того, как я вернулся, вызовов на варку кофе не было, так что снова оставалось только ждать, понимая, что здесь по-другому ничего не работает.
Загрузив тележку и договорившись с Панургом, чтобы он не вредничал, я отправился в медресе, тепло поздоровавшись с Ильяс устой, который и переправил меня через залив.
— Как отец? — спросил я его, пока мы разгружали с ним повозку с лодки.
— Мы нашли лекаря, который согласился за него взяться, Инико, — вздохнул он, — но цена, которую он заломил…
Тут он покачал головой.
— Не подъёмна.
— И сколько этот коновал захотел? — удивился я.
— Мы только за осмотр отдали двенадцать акче, — вздохнул он, — тот сказал, что лечение продлится три месяца, при этом мы всё будем делать сами, а он лишь приходить и контролировать ход лечения за тридцать акче в месяц.