— Если вы серьезно смотрите на местный рынок, — говорит он в какой-то момент, и в его голосе — не давление, скорее небрежная щедрость, — вам стоит познакомиться с Джейсоном Харди. Он здесь человек, которого знают все, кому нужно знать. Компания сейчас переживает непростой момент, но сам он — из тех, от кого уходишь с пониманием того, как устроен этот город.
Я делаю маленький глоток.
— Звучит как рекомендация, — говорю я легко.
— Это она и есть.
Внутри — ни одного лишнего движения. Я не позволяю себе даже тени торжества. Просто фиксирую: он произнес имя сам. Сам, без подводки, без моей провокации. Это означает, что Харди естественно встроен в разговоры Элайджи — близкий человек, не просто деловая связь. И что разговор о Харди через Элайджу не потребует специального усилия с моей стороны. Элайджа сам проложит мостик — нужно только его не торопить.
— Мне интересны люди, которые понимают, как устроен город, — говорю я. — Особенно в такой момент, когда все меняется быстрее, чем успеваешь следить.
Элайджа смотрит на меня с той теплой внимательностью, которая говорит: он запомнил меня. Не как красивую женщину у стойки — как человека, с которым разговор имеет смысл продолжать. Это именно то, чего я добиваюсь.
— Тогда вы в правильном месте, — говорит он. — И в правильную ночь.
Я улыбаюсь — немного шире, чем прежде. Ровно на один градус теплее, чем было до этого момента. Достаточно, чтобы расстояние стало чуть меньше. Недостаточно, чтобы стать обещанием.
Алессия умеет дозировать тепло.
Алессандра знает: этот вечер сделал свое дело.
* * *
Элайджа уже смотрит на меня так, как смотрит человек, которому понравилась собственная идея.
— Знаете, — говорит он, и в этом «знаете» есть легкая хозяйская теплота, будто он только что решил стать моим проводником по городу, — здесь сегодня есть несколько людей, с которыми вам стоит познакомиться. Я могу вас представить.
Я даю паузе длиться ровно столько, сколько нужно, чтобы она не выглядела рассчитанной.
— Буду благодарна, — говорю я. — Но не торопитесь. Я только начинаю смотреть.
Это правда, и это ложь одновременно. Я не только начинаю смотреть — я смотрела неделями, прежде чем ступить на этот паркет. Но Алессия Ди Джованни — женщина, которая никуда не торопится, потому что уверена в собственном времени. Это производит нужное впечатление. Элайджа чуть заметно улыбается: мне кажется, он привык к людям, которые хватаются за любое предложение обеими руками. Я достаюсь ему труднее. Это тоже часть работы.
Он начинает говорить о ком-то из финансового сектора — фамилия, компания, история с поглощением двухлетней давности, — и я слушаю с тем особым качеством внимания, которое, как я давно поняла, люди ценят больше, чем любое согласие. Он не пересказывает мне сухие факты; он делится тем, как он это видит. Постепенно разговор смягчается, становится свободнее, как становится свободнее нить, которую перестают тянуть с усилием.
Потом он говорит о Джейсоне.
Не так, как говорят о деловом партнере — с той осторожностью, с которой перечисляют активы. Иначе. Мягче и серьезнее одновременно.
— Джейсон сейчас проходит через сложный период, — говорит Элайджа, и в его голосе что-то чуть меняется — не жалость, нет, что-то плотнее и личнее. — Компания под давлением, а он... он из тех людей, которые не дают этого увидеть. Понимаете? Все держит на себе.
Я понимаю, что мне следует ответить. Что-то сочувственное, но не слишком. Нейтральное, но живое.
— Трудно быть единственным, кто держит, — говорю я.
Элайджа смотрит на меня с той быстрой, почти незаметной признательностью, с которой смотрят, когда тебя правильно услышали.
— Именно, — говорит он. — Именно.
Я делаю небольшой глоток. Шампанское уже не такое холодное, каким было час назад. Элайджа продолжает — о том, что Джейсон умеет держать фасад лучше, чем кто-либо, о том, что это и сила его, и его же ловушка. Говорит с той аффектированной небрежностью, за которой угадывается настоящее беспокойство человека, который дружит давно и видит больше, чем принято замечать. Внутри я слышу это. И это — проблема.
Я говорю себе: усталость не оправдание. Я говорю себе: сочувствие — это именно та ловушка, которую ты не можешь себе позволить, Алессандра. Ты читала досье. Ты знаешь, что он сделал. Вернее — чего он не сделал, когда мог.
Пассивность — тоже выбор.
Молчание — тоже решение.
Я знаю это наизусть.
Но слова Элайджи оседают. Не как доводы — как что-то, у чего нет формы, но есть вес. Человек, который держит все на себе. Из тех, кто не дает этого увидеть. Я убираю это куда-то в сторону — туда же, куда убрала прежде мысль о том, что Элайджа приятный человек. Туда складывается все, что мешает думать ясно.
— Кстати, — говорит он, и интонация меняется, становится чуть более оживленной, — Джейсон сегодня должен появиться. Он не планировал — я его вытащил. Честно говоря, сам не был уверен, что он придет.
Я отмечаю это — коротко, без видимого интереса.
— Значит, он не большой любитель подобных вечеров, — говорю я.
— Раньше был. — Элайджа на секунду смотрит куда-то поверх голов. — Сейчас — реже.
Незапланированное появление. Вытащен другом. Значит, он будет не в той форме, в которой обычно появляются на таких мероприятиях люди, привыкшие к публичности. Не отрепетированная усталость, а настоящая. Это я записываю отдельно.
Разговор движется дальше — легко, без усилий, как бывает, когда взаимная симпатия уже установлена и обе стороны это знают. Элайджа рассказывает что-то смешное про одного из присутствующих здесь финансистов, и я смеюсь — не потому что нужно, а потому что история действительно смешная. Это меня на секунду раздражает. Проще было бы, если бы он был скучным.
В конце Элайджа достает телефон.
— Давайте обменяемся контактами, — говорит он просто. — Здесь столько всего происходит, что теряешь людей, которых не хочешь терять.
Я называю номер. Итальянский, зарегистрированный на Алессию Ди Джованни. Он набирает, у меня вибрирует в сумочке — коротко, как подтверждение.
— И еще, — добавляет он, убирая телефон, — я хочу познакомить вас с Джейсоном. Как только он появится. Мне кажется, вам есть о чем поговорить.
Я улыбаюсь.
Ровно на нужный градус. Достаточно, чтобы это выглядело как удовольствие. Недостаточно, чтобы выглядело как ожидание.
— Буду рада, — говорит Алессия.
Алессандра ничего не говорит. Она только смотрит сквозь стекло панорамного окна на темную воду залива и думает о том, что незапланированные появления — это когда человек не успел надеть нужное лицо. Это когда он настоящий.
Именно это, напоминает она себе, делает их уязвимыми.
* * *
Я замечаю его сама.
Элайджа еще только поворачивает голову к входу — я уже знаю, что это он. Что-то в том, как он останавливается на пороге: не хозяйская пауза человека, привыкшего, что зал его замечает, а что-то другое. Он оглядывает комнату методично, как оглядывает незнакомое место тот, кто пришел не потому что хотел.
Темный пиджак. Ворот рубашки расстегнут на верхнюю пуговицу — небрежно, но это небрежность усталости, а не нарочитой свободы. Волосы чуть тронуты сединой там, где в файле из досье их еще не было. Взгляд тяжелый и внимательный одновременно — взгляд человека, который привык читать пространство, но давно уже не ждет от него ничего хорошего.
Я ожидала акулу. Вижу человека на излете.
Эта мысль приходит раньше, чем я успеваю ее остановить, и я ее немедленно убираю. Кладу на ту же мысленную полку, куда сложила симпатию к Элайдже и запах сиэтлского дождя в первый день. Полка уже не пустая, и это само по себе информация, которую я пока не готова обрабатывать.
— А вот и он, — говорит Элайджа, и в его голосе — что-то теплое, почти облегченное. Человек, который волновался, придет ли друг.
Я делаю один вдох. Спокойный, ровный. Незаметный.