Бармен поставил перед ним новый бокал — он не заказывал, тот сам увидел, что первый почти пуст. Джейсон кивнул ему.
— Вы спросили меня в офисе, — сказал он, — как я вижу компанию через три года. Без презентационного варианта.
— Спросила.
— Никто не спрашивает так. — Он смотрел на бокал. — Обычно хотят версию для инвесторов. Красивую. Большие числа, правильные горизонты.
— Большие числа мне принесут аналитики, — сказала я. — Они дешевле, чем мой перелет из Флоренции.
Он поднял взгляд. Что-то в нем мелькнуло — не улыбка, что-то тише. Живее.
— Вы — другая, — сказал он.
— Я — итальянка, — ответила я. — Мы хуже скрываем, что думаем.
— Это ложь, — сказал он. — Итальянцы отлично скрывают то, что думают. Они просто делают это красивее.
Я почувствовала, как что-то во мне чуть сжалось. Он попал — не в точку, но в соседство с ней, достаточно близко, чтобы я это почувствовала. Я не позволила этому выйти наружу. Улыбнулась — легко, с той долей самоиронии, которая была у Алессии Ди Джованни в инструментарии.
— Может быть, — сказала я.
Дождь за окном ровный, плотный. Внизу по тротуару шел человек с зонтом, который ветер выворачивал на каждом углу. Человек шел, держал его, не останавливался.
— Вы устали, — сказала я. Не вопрос.
Он не ответил сразу. Смотрел на того человека с зонтом.
— Это видно?
— Немного. — Я взяла свой бокал. — Только если знаешь, куда смотреть.
— А вы знаете?
— Я много работаю с людьми, которые долго держат больше, чем рассчитано по норме, — сказала я. — Начинаешь узнавать признаки.
Он помолчал.
— Компания была другой, — сказал он. — Не хуже, не лучше. Другой. Мы делали что-то, во что верили — не потому что это приносило деньги, а потому что казалось важным. — Он взял бокал, отпил. — Потом начинаешь делить одно на другое: важное от прибыльного, прибыльное от жизнеспособного. И в какой-то момент понимаешь, что важное стоит в конце очереди уже достаточно долго, чтобы оно перестало казаться важным. Это не провал. Это просто... износ.
Он произнес это без горечи — как человек, который уже разобрался с тем, что чувствует, и перешел к следующему этапу: констатировать.
Я слушала. По-настоящему — не как аналитик, не как человек, которому нужно это зафиксировать. Просто слушала. И именно это было проблемой. Потому что я знала: сейчас передо мной не образ из досье. Не человек в нескольких строках биографии, не фотография у доски, не имя в хронологии событий двадцатилетней давности. Передо мной был человек — с износом, с усталостью, с той специфической тоской людей, которые когда-то умели менять температуру комнаты и постепенно разучились, и не знают, когда именно это случилось.
Я не ожидала этого человека.
Двадцать лет я держала в голове версию, которая позволяла мне делать то, что я приехала делать. Версия была логичной, достаточно детальной, достаточно убедительной — для меня самой, что важно. Она работала.
Она все еще работала. Но что-то — какая-то мелкая, неудобная деталь — перестала вписываться.
— Что заставило вас не бросить? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Люди, — сказал он просто. — Команда. Патрик, Розали, Хорхе — они пришли, потому что верили. Я не могу... — Он остановился. Поставил бокал. — Не могу сказать им, что ошибся. Что важное все-таки стоит в конце очереди. Это не про деньги. Это — про обязательство, которое я взял, когда они поверили.
Пауза.
— Это не звучит как инвестиционный тезис, — добавил он с той же тихой усмешкой.
— Это звучит как единственный настоящий тезис, — сказала я.
Он посмотрел на меня — долго, спокойно. Я выдержала этот взгляд и почувствовала под ребрами что-то — не тревогу, не страх, что-то без точного имени, теплое и неудобное одновременно, как прикосновение к поверхности, которую не ожидаешь теплой.
Я убрала это. Методично, привычно.
— Поздно, — сказала я и посмотрела на часы. Движение было естественным — я не торопилась, не дергалась, просто посмотрела, как смотрит человек, у которого впереди еще рабочий вечер. — Мне нужно вернуться к таблицам аналитиков. Они прислали первый пакет, и если я не разберу его до утра — завтра будет сложнее.
— Due diligence не ждет, — сказал он.
— Due diligence не ждет.
Я закрыла планшет, убрала его в сумку. Взяла пальто с соседнего кресла, встала. Он не встал — остался сидеть, смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было ни разочарования, ни облегчения. Просто — смотрел.
— Спокойной ночи, Джейсон.
— Спокойной ночи, Алессия.
Я пошла к выходу. Скрип деревянных досок под каблуками — размеренный, четкий.
У двери я не обернулась.
* * *
Лифт был пуст, и я стояла в нем и смотрела на свое отражение в металлической двери — размытое, почти без деталей, только силуэт. Я ушла первой. Это было правильно — единственная вещь в этом вечере, которую я контролировала так, как планировала.
Двери открылись. Я вышла в коридор, дошла до номера, открыла карточкой, вошла, включила настольную лампу. Поставила сумку. Села на край кровати.
За окном Сиэтл гудел — тихо, ровно, без усилий.
Он не тот, — сказала я себе. Не тот, кем я его сделала в голове за двадцать лет. Не тот расчетливый силуэт из досье, который легко ненавидеть, потому что силуэты не устают и не говорят о своих людях словом «обязательство». Не тот.
Это ничего не меняет, — добавила я немедленно. Как добавляют то, что нужно сказать вслед за первым, потому что первое слишком опасно стоять одному.
Но он не тот.
Я открыла планшет. Нашла таблицу аналитиков. Уставилась в колонки цифр.
Прочитала одну строку. Прочитала еще раз.
Закрыла планшет.
Легла, не разбирая кровать. Смотрела в потолок, где желтоватый свет фонаря с улицы лежал косым прямоугольником и чуть дрожал от теней проезжающих машин. В голове крутилось одно — не план, не следующий шаг, не то, что нужно скорректировать. Одно:
он не тот, кем я его сделала в своем воображении.
И это — я знала уже тогда, лежа в темноте сиэтлского отеля и слушая дождь по стеклу — было либо самой большой проблемой, либо чем-то еще.
Чем именно — я себе не сказала.
Еще не была готова.
Глава 6
Такси оставляет меня у подъездной дорожки — дальше нельзя, у ворот дежурит человек со списком и рацией, и он сверяет фамилию не по бумаге, а по памяти. «Ди Джованни», — говорит Элайджа рядом со мной, и охранник кивает так, будто ждал именно меня.
Особняк стоит на холме, и его видно было еще с шоссе: серый камень, узкие окна, два ряда теплого света, который не льется наружу, а держится внутри, будто хозяева не хотят делиться ничем. К дому ведет аллея, посыпанная гравием, и на гравии уже стоят машины — темные, длинные, припаркованные с той ровностью, которая бывает только у водителей, знающих друг друга годами.
— Фонд «Пьюджет-Херитедж», — говорит Элайджа, пока мы идем. Он в пальто нараспашку, ему не холодно, ему вообще, кажется, никогда не бывает холодно. — Тридцать лет собирают деньги на реставрацию. Старые дома, библиотеки, витражи. Скучно на первый взгляд и очень статусно, если понимать, кто сидит в совете.
— Элеонора Харди?
— Элеонора Харди — председатель попечительского совета. — Он произносит это ровно, без нажима. — Уже шесть лет.
Я это знала. Я знала это до того, как села в самолет во Флоренции, — из светской хроники, из годовых отчетов фонда, из трех интервью, которые она дала за десять лет и в которых почти ничего о себе не сказала. Все равно я слушаю Элайджу так, будто впервые: интонация иногда важнее факта, а интонация у него сегодня чуть суше, чем в ресторане.
Дождь весь день держался в воздухе, не падая, — сиэтлская манера: небо висит низко, дорога блестит, и ты не понимаешь, откуда мокрое, если с неба ничего не идет. У входа нас встречает свет: два фонаря по сторонам двери, теплые, старые, с настоящим стеклом. Двери открываются до того, как мы успеваем к ним подойти.