Литмир - Электронная Библиотека
A
A

«Может, он просто очень хорош, но сейчас не в лучшей форме» — сказала я себе. Лучший вариант легенды — та, где правда перемешана с выдумкой так, что сам перестаешь их различать. Может, усталость — тоже инструмент. Может, книги на полке расставлены именно так, чтобы казаться живыми. Может, вопрос у двери — последний крючок, рассчитанный на таких, как я, кто расслабляется именно тогда, когда встреча формально закончена.

Это была разумная версия. Профессиональная. Я решила остановиться на ней.

Я достала телефон и начала печатать Элайдже — короткое, нейтральное сообщение: что встреча прошла, предварительное согласие получено, нужен следующий светский повод для контакта за пределами переговорной. Тон дружеский, без деталей.

Но перед глазами стояла пауза. Та, после моего ответа про Сиэтл. Он не торопил меня, не заполнял тишину, как заполняют неловкость — словами, движением, новым вопросом. Просто ждал. Слушал. Не слова — то, что между ними, после них, под ними. Неужели он догадался? Вспомнил меня совсем маленькой, наивной и запуганной?..

Я убрала эту мысль немедленно. Положила ее туда, где лежат вещи, которые мешают работать.

«Азарт охоты», — сказала я себе, и это было правдой. Когда цель умнее, чем думаешь, и не идет туда, куда ее ведут, — это азарт. Профессиональный. Полезный. Он обостряет внимание и ускоряет мышление, и именно поэтому лучшие операции — те, где цель не простая. Я убрала это определение на место, как убирают инструмент в правильный ящик. Закрыла. Убрала ключ.

Отправила сообщение Элайдже. Убрала телефон.

Дождь не прекращался. Я стояла под козырьком и смотрела на мокрую улицу — на желтые пятна фонарей в лужах, на такси, которое проехало мимо не останавливаясь, на женщину напротив, которая бежала к машине, прикрывая голову сумкой и смеясь при этом — непонятно чему, непонятно с кем.

На губах у меня застыла улыбка. Легкая. Без адресата, без повода, который я могла бы назвать вслух.

Я не стала ее анализировать.

Подняла воротник пиджака и пошла в дождь.

Глава 4

Звоню Элайдже в половину первого — в то время суток, когда звонок выглядит как импульс, а не как расчет.

— Элайджа, — говорю я, и в голосе — легкость, чуть больше итальянского акцента, чем обычно, что-то теплое и необязательное. — Ты упоминал ресторан на набережной. Тот, с устрицами. Я так и не попробовала устриц в Сиэтле, а это кажется мне почти преступлением.

Он смеется. Сразу, без паузы — смех человека, которому звонок приятен и который не думает о том, приятен ли он.

— Сегодня в час? — говорит он.

— Сегодня в час, — соглашаюсь я.

Я кладу телефон на стол номера и смотрю на него секунду.

«Инструмент», — говорю я себе. «Элайджа Монро, тридцать восемь лет, архитектор, давний друг семьи Харди, вхожий в оба лагеря — и к Джейсону, и к Элеоноре. Человек, который знает больше, чем говорит на светских приемах, и который говорит на приемах достаточно много, чтобы это было полезно».

Инструмент.

Я встаю, иду к шкафу, выбираю что надеть. Что-то между деловым и нет — пальто цвета старого вина, темные брюки, никаких украшений кроме часов. Облик человека, у которого есть вкус и нет времени его демонстрировать. Дискомфорт, который я почувствовала в момент его смеха, я убираю туда же, куда убираю все, что мешает работать. Туда, где темно и тихо, и где можно разбираться потом.

Сейчас — работа.

* * *

Ресторан стоит на сваях над водой, и дождь за его стеклянной стеной выглядит как декорация — слишком красиво, слишком в тему. Эллиотт-Бэй в такую погоду цвета старого серебра, и паромы на горизонте кажутся нарисованными. Я останавливаюсь у входа на секунду — не из привычки собирать информацию, а просто потому что это красиво, и я позволяю себе это отметить. Элайджа уже за столиком — у окна, как я и ожидала. Встает, когда видит меня, улыбается — открыто, без той светской выверенности, которую я умею распознавать за три шага. Протягивает руку, пожимает крепко.

— Алессия. Ты выглядишь так, будто Сиэтл тебе идет.

— Сиэтл идет всем, кто привык к дождю, — говорю я, садясь. — А я из Флоренции.

Он смеется снова — тем же смехом, что по телефону. Я регистрирую: он не играет роль. Он просто такой. Открытый, теплый, без двойного дна — или с таким глубоким двойным дном, что я его не вижу. Оба варианта требуют внимания. Официант приносит меню. Элайджа уже знает, что заказывать — кивает на устрицы, на белое вино, делает это быстро, как человек, который бывал здесь много раз. Я заказываю то же самое. Нет смысла изучать меню, когда есть кто-то, кто знает место лучше.

— Расскажи мне про Флоренцию, — говорит он, и в этом — искренний интерес, не вежливый вопрос для начала разговора. — Я был там один раз, лет десять назад. Помню Капеллу Медичи и то, что не мог найти нормальный завтрак раньше восьми утра.

— Во Флоренции завтрак — это эспрессо стоя у стойки, — говорю я. — Все остальное — туристическая уступка.

— А вы так тоже?

— Я так тоже.

Я рассказываю ему про родной город — дозированно, правда вперемешку с легендой, привычная смесь, которую я научилась составлять так, чтобы она звучала как одно целое. Про район Навильи в Милане — настоящее, я там была, знаю запах каналов в июне. Про текстильный квартал во Флоренции, находящийся недалеко от дома — выученное, но выученное хорошо. Он слушает и задает точные вопросы: не туристические, а те, которые задают люди, которым интересно устройство вещей.

Устрицы приходят на льду, с долькой лимона. Я беру первую, сжимаю лимон. Вкус — морской, резкий, живой.

— Элайджа, — говорю я, пока он тянется за своей. — Джейсон Харди произвел на меня впечатление. Вы давно знакомы?

Он поднимает взгляд. Что-то в нем оживает — не настороженность, а другое. Тепло воспоминания.

— Пятнадцать лет. Познакомились на одной конференции в Портленде. Он тогда только запустил первую версию — еще без названия, просто код и идея, которую он объяснял всем подряд с таким напором, что я слушал из вежливости, а потом остался, потому что стало интересно. — Он улыбается чему-то своему. — Он тогда был другим.

— Другим — как?

— Энергичным. Острым на язык — иногда даже слишком. Из тех, кто входит в комнату и меняет ее температуру. — Элайджа берет устрицу, смотрит на нее. — Ты знаешь таких людей?

— Знаю, — говорю я.

Я слушаю и понимаю: это не тот человек, которого я видела в офисе два дня назад. В офисе был человек усталый, закрытый, точный — да, умный, да, сильный, но как будто уже знающий, чем все кончится. А Элайджа описывает кого-то, кто еще не знал. Кто был убежден, что может изменить температуру любой комнаты, если войти в нее с достаточной скоростью.

Что-то между этими двумя версиями пробило брешь.

Или кто-то.

Я не задаю этот вопрос. Еще не время. Я просто держу его внутри — первый настоящий вопрос, не тактический, не из плана. Просто вопрос.

— А Элеонора? — говорю я чуть позже, когда разговор сделал еще один круг и вернулся к общим знакомым. — Она тоже была на той конференции?

Элайджа берет бокал. Маленькая пауза — не долгая, но я ее слышу.

— Нет, — говорит он. — Они познакомились позже. — Еще пауза. — Она умеет держать все под контролем.

Тон — не восхищение. Не осуждение. Что-то осторожное, взвешенное, как говорят о человеке, которого уважают и немного боятся.

Я не давлю. Запоминаю интонацию — точно, как запоминают нотную запись: не содержание, а высоту.

Элайджа переводит разговор на архитектуру — он реставрирует исторические здания, это его настоящая любовь, это слышно в том, как у него меняется голос. Я позволяю ему уйти. Слишком настойчивый вопрос об Элеоноре сейчас — риск. Пусть думает, что я спросила из вежливости и удовлетворилась ответом.

* * *

Мы уже заканчиваем второй бокал, когда Элайджа вдруг смотрит на меня чуть дольше обычного.

10
{"b":"982672","o":1}